Война: испытания и обретения

 

Сталин продолжал настаивать на отказе от двух ударов и рекомендовал наносить один, мощный, на львовском направлении. У отца это требование вызывало решительный протест. В зале установилась гробовая тишина.

— Советую вам, товарищ Конев, и вам, товарищ Крайнюков, выйти в соседнюю комнату и еще раз на своих картах проиграть всю будущую операцию. Увидеть ее положительные и отрицательные моменты, точно взвесить их и сделать верные выводы. А мы тут тоже подумаем. Войдя в соседнюю комнату, отец разложил на столе дубликаты карт отдельных районов фронта и снова стал изучать нанесенную на них обстановку. Прошло около часа, дверь соседней комнаты открылась, и А.Н. Поскребышев пригласил отца и Крайнюкова в зал заседаний.

После новых мучительных, напряженных раздумий и оценок отец еще больше утвердился в правоте своего решения и потому спокойно, в кратком, до предела сжатом виде повторил то, что говорил час назад. Сталин не спеша подошел к отцу, посмотрел на него и сказал: «Уж очень упрямы вы, товарищ Конев!» Затем, вернувшись на свое место и присаживаясь, пряча в усы чуть заметную улыбку, продолжал: «Что ж, может быть, это и неплохо. Когда человек так решительно отстаивает свое мнение, значит, он убежден в своей правоте… Проводите свой план и выполняйте его на вашу ответственность».

Мой отец гордился Львовско-Сандомирской операцией с точки зрения военного искусства. В этой операции войсками фронта был достигнут огромный оперативно-стратегический успех, который был оценен в приказах и благодарностях Верховного Главнокомандования. За проведение Львовской операции 31 августа 1944 года отцу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Много войн повидал Львов с тех давних времен, когда князь Даниил Галицкий основал его как передовой форпост на юго-западной окраине Древней Руси. Но такого сражения, как летом 1944 года, он не помнил. Воины фронта проявили в этих боях героизм и отвагу. Описывая встречу населением войск фронта в те дни, в украинской газете было написано: «Со всех концов на улицы города устремляются войска. Люди, прятавшиеся в подвалах во время уличных боев, выбегают на тротуары. Идет бесконечной живой стеной грозная армия на танках, самоходках, тягачах, бронетранспортерах… Жители Львова выбегают на мостовые, жмут руки своим освободителям… Бойцы на лету подхватывают букеты, которые летят над их головами».

К началу августа 1944 года река Висла была форсирована, на ее левом берегу наши войска захватили несколько плацдармов.

Бои на Висле носили ожесточенный характер. Немцы стремились отбросить наши передовые части за реку. Районы переправ подвергались сильнейшему артиллерийскому обстрелу, бомбежкам авиацией.

Отец передал в войска, что переносит наблюдательный пункт фронта непосредственно в район боевых действий. Это не было показной храбростью, он видел в этом целесообразность, ведь неудобно же командарму или командующему корпусом находиться позади командующего фронтом. Они сами продвинутся вперед и подтолкнут подчиненных. Так и случилось. Вынесение НП ближе к войскам вызвало своеобразную цепную реакцию — все НП приблизились к сражающимся на подступах к Висле войскам. Это значительно улучшило руководство боевыми действиями и повысило стойкость воинов. Немцам оказалось не под силу отбросить наши войска обратно за Вислу.

К концу августа 1944 года войска 1-го Украинского фронта, завершив Львовско-Сандомирскую операцию и заняв важный плацдарм на Висле, нацелились на берлинское стратегическое направление, а левым крылом, совместно с войсками 4-го Украинского фронта, вели бои в предгорьях Карпат.

В ходе боев в годы Первой мировой войны в Карпатах особенно отличился генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов*. Отец хорошо знал все операции Брусилова и стремился учесть его опыт ведения боя в горах. В декабре 1914 года командующий Юго-Западным фронтом Н.И. Иванов* решил провести операцию по прорыву через Карпаты. Решение главной задачи при этом возлагалось на 8-ю армию Брусилова.

В Карпатах произошли тяжелые, кровопролитные встречные бои. Другие русские армии под напором австро-венгров отступили к рекам Днестр и Прут, а Брусилов удержал свой участок и даже продвинулся вперед. Его войска зимой в горах, по горло в снегу, при сильных морозах ожесточенно дрались день за днем, да еще при условии, что приходилось беречь ружейные патроны и артиллерийские снаряды.

*Брусилов Алексей Алексеевич (1853-1926) – один из лучших полководцев Первой мировой войны. Особую известность приобрел за разработку и проведение наступления русской армии летом 1916 года, т.н. «Брусиловский прорыв».

*Иванов Николай Иудович (1851-1919) – участник русско-японской и Первой мировой войн, командующий Юго-Западным фронтом.

 

Брусилов не позволил врагу прорваться к Перемышлю. Это привело к большому успеху русских войск. Комендант крепости Перемышль капитулировал. Армии Антанты еще не знали таких удач в боевых действиях.

И вот в 1944-м снова, уже советским солдатам и их командирам предстояло проявить еще более искусное воинское мастерство: в кратчайший срок преодолеть Карпаты, осуществить то, что не удалось русской армии в годы Первой мировой войны.

Ввязываться крупными силами в затяжные бои в Карпатах было невыгодно, штурмовать горы невероятно тяжело, поэтому командование 1-го Украинского фронта этого не предусматривало, но обстановка сложилась так, что фронту пришлось принять меры для помощи Словацкому восстанию, начавшемуся 29 августа 1944 года (23 августа немцы оккупировали Словакию, создав прочный фронт на ее восточных границах, чтобы остановить наступление советских войск).

Оккупация cтраны вызвала справедливый гнев самых широких слоев словацкого населения. События развивались быстро: это был взрыв народного гнева против фашизма. Однако восстание нуждалось в серьезной поддержке. 31 августа на аэродроме 1-го Украинского фронта приземлился самолет, в котором прибыл полковник В. Тальский, заместитель командира восточнословацкого корпуса, с группой офицеров. Он высказал соображение, что в случае наступления советских войск в западном направлении словацкие дивизии могли бы наступать навстречу Красной Aрмии. О состоявшейся беседе отец доложил по ВЧ Сталину. Тот одобрил предложение организовать операцию в помощь повстанцам. Времени на подготовку операции было мало — всего пять дней. Главный удар наносили 38-я армия генерала К.С. Москаленко и Чехословацкий корпус. В операции принимала участие 1-я гвардейская армия 4-го Украинского фронта.

Противник сильно укрепил район Дуклинского перевала. Бои на Дукле развернулись ожесточенные. Успехи в Карпато-Дуклинской операции достались войскам фронта дорогой ценой. Конечно, действия 38-й армии, Чехословацкого корпуса и 1-й гвардейской армии Гречко* 4-го Украинского фронта (командующий И.Е. Петров) имели ярко выраженную политическую цель — помочь революционному восстанию словаков, которое возглавила словацкая компартия.

*Гречко Андрей Антонович (1903-1976) — во время Великой Отечественной войны командовал дивизией, корпусом, армиями. В 1957-1967 гг. — первый зам. министра обороны СССР. С 1967 г. — министр обороны СССР. Дважды Герой Советского Союза. Маршал Советского Союза (1955).

 

Учитывая эту особенность операции и трудности боев в горах, отцу пришлось почти неотлучно находиться в войсках 38-й армии, усиливая ее фронтовыми средствами. Наступление этой армии развивалось очень медленно: за месяц войска продвинулись на 50 км, и достались они дорогой ценой.

В годы Второй мировой войны операции в горах на самостоятельных на правлениях, как в случае с 38-й армией, были очень редки. Все стремились обходить горы.

Наступление приняло затяжной характер, однако оно не было прекращено, поскольку немцы стянули сюда большие силы, стремясь не допустить нашего продвижения на Запад.

Отец часто делился опытом боевых действий в горах и очень эмоционально оценивал подвижничество наших воинов в этих сложнейших условиях. Как артиллерист еще царской армии он не мог не представлять себе, что означало для солдат перетаскивание батареи на новую позицию — повыше в горах: не только колесные тягачи, но и орудийный трактор «не брал» крутизну скатов горы; приходилось впрягать в одно орудие по два трактора, а колеса пушек толкали руками солдаты орудийных расчетов. Очень часто к такой новой огневой позиции солдаты подносили снаряды на себе, в своем вещевом мешке за спиной. Отец богатырской силой нашего солдата всегда восхищался: «Чудо-богатырь наш солдат, с какой выдержкой и терпением, с каким самоотвержением он воевал!»

Сражения на территории Польши были важным этапом в биографии отца. Когда мы всей семьей путешествовали по местам боев 1-го Украинского фронта, нас особенно тепло встречали в Кракове. О Сандомирском плацдарме, о боях в Силезии было много сказано во время встреч с польскими шахтерами. Папе тогда подарили традиционный шахтерский головной убор, украшенный плюмажем из зеленых перьев на тулье, который храню как дорогую реликвию.

Всякий раз он возвращался к истории о том докладе в Ставке, когда он планировал Висло-Oдерскую операцию. Сталин, изучая карту, обвел Силезский промышленный район и сказал: «Золото!» Отцу стало понятно, что освобождение Силезии требовало особых усилий: важно было не только наступать и разбить немецкую группировку, но и по возможности сохранить от разрушений эту территорию – индустриальное сердце Польши.

В штабе фронта стали очень тщательно готовиться к наступлению, которое было запланировано Cтавкой на 20 января 1945 года. Предстояло пройти от Вислы до Одера около 500 километров.

Немцы заблаговременно организовали на Висле серьезную оборону, они понимали – за спиной Берлин, не устоять – значило подписать себе смертный приговор. До начала операции оставалось одиннадцать дней, вдруг в штабе фронта раздался звонок А.И. Антонова, который сообщил, что в связи с усложнившейся у союзников в Арденнах обстановкой наступление следует начать раньше намеченного срока – 12 января. У. Черчилль послал свое знаменитое письмо Сталину, в котором говорилось, что союзники рассчитывают на крупное наступление русских на фронте Вислы.

12 января отец выехал на плацдарм, на наблюдательный пункт фронта, сюда же прибыли генералы и офицеры штаба. Все с нетерпением ожидали начала наступления. Оно началось с артиллерийской подготовки, которая продолжалась почти полтора часа и была столь мощной, что противник был деморализован, управление и связь в войсках полностью нарушились. После удара артиллерии ринулась вперед наша пехота с танками сопровождения, затем пошли две танковые армии и три танковых корпуса, стали наносить удары соединения воздушных армий С.А. Красовского* и С.И. Руденко*. Наступление было стремительным. 14 января выдвинулся сосед справа – 1-й Белорусский фронт под командованием К.К. Рокоссовского. В итоге оборона немцев на Висле затрещала по всем швам и в конце концов рухнула.

Наши войска продвинулись к Одеру. Немецкий военный историк Фридрих Меллентин, бывший генерал вермахта, очень образно описал это в своей книги – со времен гибели Римской империи Европа не знала ничего подобного тому, что произошло между Вислой и Одером в первые месяцы 1945 года.

Древняя столица Польши, город Краков, находился в полocе наступления 1-го Украинского фронта. Район Кракова был заранее укреплен и подготовлен немцами к обороне, являясь своеобразной крепостью, которая закрывала путь в Силезию. Для отца очень важно было наступать стремительно: только стремительность могла спасти Краков. Отец хотел взять город неразрушенным и отказался от ударов артиллерии и авиации по городу. Он знал, что его фронт располагал всеми возможностями, чтобы создать вокруг Кракова кольцо окружения, но если бы наши войска окружили город, им потом долго пришлось бы «выкорчевывать» немцев оттуда и, несомненно, разрушения были бы значительными. Чтобы спасти Краков, отец принял решение взять его в «клещи».

*Красовский Степан Акимович (1897-1983) – маршал авиации (1959), Герой Советского Союза. В Великую Отечественную войну командовал ВВС армии, фронта и воздушной армией.

*Руденко Сергей Игнатьевич (1904-1990) — маршал авиации, Герой Советского Союза. В Великую Отечественную войну командовал ВВС армии и фронта, с 1942 г. — воздушной армией.

 

Но при этом сразу же оставил задуманную для немцев приманку-ловушку: коридор на юг, будто не успели или нечем было его перекрыть. Фельдмаршал Ф. Шeрнер* отреагировал на приманку, приказав как можно быстрее воспользоваться оставленной «зазевавшимися русскими» щелью и ускользнуть на юг, в горы. Но как только немецкие войска оставили город, на них обрушился шквал артиллерийского огня.

В Кракове были заминированы старинный собор, дворец, усыпальницы польских королей, башни, но, опасаясь окружения, немцы не успели их взорвать, они спешно отходили. 19 января красивейший город Польши — Краков — был взят целым и невредимым.

Нашим командующим в ходе боев приходилось сомневаться в правильности своих оперативных планов, многократно проигрывать различные варианты и даже отказываться от тех, которые казались в перспективе очень заманчивыми, но все это с одной целью — сохранить жизнь своих солдат, минимизировать потери. Полностью окружить немецкую группировку в Силезии фронту отца было вполне по силам. Ведь именно окружение есть высшая форма оперативного искусства, его венец. Но при выборе этого варианта развития событий могли возникнуть серьезные неприятные последствия. Окружив врага, наши войска вынуждены будут разрушать весь этот район, штурмовать завод за заводом, рудник за рудником, здание за зданием. Даже если есть преимущества в технике, в таких боях приходится платить дорогую цену, войска понесут тяжелые потери.

Отцу, настоящему военному профессионалу, очень трудно было отказаться от сложившейся доктрины и выпустить противника из «котла». Будучи от природы человеком решительным, он долго колебался и все взвешивал, как поступить. Психологически решение предоставить врагу свободный коридор для выхода из Силезского бассейна, чтобы добить его потом, когда он выйдет в поле, далось очень нелегко.

Кроме всего прочего, ему нужно было объяснить свое решение подчиненным, которые, конечно, привыкли доверять своему командующему, но объяснить людям было необходимо. Отец должен был откровенно поговорить со своим боевым другом, командиром Рыбалко, чья 3-я танковая армия уже была развернута и нацелена на то, чтобы сомкнуть кольцо окружения. Аргументы отца убедили Рыбалко, и он отдал необходимые распоряжения своим танкистам.

*Шернер Фердинанд (1892-1973) – немецкий генерал, позднее фельдмаршал. Командующий группой армий «Центр» (1945).

 

Выбирая те или иные формы маневра, отец как командующий фронтом исходил из конкретной обстановки, отличавшейся большим разнообразием, поэтому, планируя бой, ему приходилось действовать смело, нешаблонно, творчески.

Висло-Одерская операция была успешной для нашей армии. Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов при активном содействии войск 2-го Белорусского и 4-го Украинского фронтов продвинулись на глубину до 600 км, с ходу форсировали реку Одер, захватив ряд плацдармов, выгодных для дальнейшего продвижения на запад. Отмечая успехи наших войск в освобождении польских земель, командующих фронтами Г.К. Жукова, К.К. Рокоссовского и моего отца наградили высшим орденом Польской Pеспублики — Большим крестом «Виртути Милитари» 1-го класса со звездой.

Войска 1-го Украинского фронта шли в Европу по местам ратной славы наших предков, по кутузовским дорогам. В 1813 году русская армия, возглавляемая Кутузовым, разгромила наполеоновские войска и изгнала их из пределов нашей Родины.

Но наша армия не остановилась на границе России, а продолжала добивать врага в Польше, Германии, Франции.

Русские полки продолжали идти на запад, однако самого Кутузова в силезском городе Бунцлау свалил недуг – он тяжело заболел и умер.

Жители Бунцлау в центре своего города установили величественный гранитный обелиск, на котором высекли надпись: «До сих мест довел князь КутузовСмоленский победоносные войска российские, но здесь смерть положила предел славным его делам. Он спас Отечество и открыл путь освобождения Европы. Да будет благословенна память героя».

Как и более ста лет назад, наши воины несли знамена своей Oтчизны на Берлин, Дрезден, Лейпциг.

Когда наша армия вошла в Бунцлау, отец издал приказ учредить почетный караул у памятника русскому фельдмаршалу, а всем войсковым частям и отдельным военнослужащим при прохождении мимо памятника Кутузову отдавать воинские почести. Войска этот приказ выполняли. Однажды у обелиска оказались танкисты генерала Д.A. Драгунского, остановился танк «Кутузов», построенный на средства уральских рабочих, который стал на какое-то время импровизированной трибуной. Oрганизовался стихийный митинг. Выступали бойцы – просто и задушевно. Затем кто-то зачитал приказ русским войскам Кутузова: «Заслужим благодарность иноземных народов и заставим Европу с удивлением восклицать: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии и добродетелях мирных! Вот благородная цель, достойная воинов. Будем же стремиться к ней, храбрые русские солдаты…»

Прогремел трoекратный салют, раздалась команда «По машинам!».

В 60-е годы мы всей семьей отправились в Польшу — для отца это было путешествие в недавнее прошлое: Вроцлав, Ченcтохов, Краков, Бреслау, Освенцим – это были города, освобожденные его армиями в 1945 году. Пожалуй, одно из наиболее ярких моих впечатлений — это мемориал в местечке Болеславец (Бунцлау), где было захоронено сердце полководца Кутузова.

В военном 1945 году по приказу отца здесь был устроен музей. На обелиске высечены трогательные слова из завещания Кутузова о том, что сердце, захороненное здесь, остается с русскими солдатами, воевавшими в Европе. Отец, помню, стоял молча у этого камня.

Думаю, он мысленно отдавал должное своим молодым соратникам, солдатам и офицерам 1-го Украинского фронта, русским и польским, чьи останки захоронены рядом с обелиском. Сжалось сердце, когда к отцу подошла немолодая женщина в черном и стала пожимать ему руки. Она приехала на могилу сына. Отец чтото тихо говорил ей, мы стояли поодаль, но все осознавали патетичность минуты.

С моей мамой Антониной Васильевной и сестрой Майей, которая была полонистом по образованию (переводила, редактировала книги многих польских писателей), мы посетили Польшу уже после смерти отца. В тот год в Кракове ему открывали памятник в знак признательности за то, что его войска спасли город от разрушения: Краков не был взорван, не превратился в руины, не был раздроблен тяжелой артиллерией. Это были те самые фирменные коневские «клещи».

Церемония была проведена очень торжественно и с большим вкусом. Скульптор А. Хайдецкий рассказывал, что ему хотелось создать вокруг памятника живое пространство. Огромная фигура в распахнутой шинели монументальна, тяжела, но рядом расположились какие-то закутки, лавочки, где могли уединиться влюбленные парочки, поиграть дети… Мне жаль, что защитительный пафос – военного человека, закрывавшего город, – был представлен как знак советской агрессии. Но военные люди, солдаты, офицеры и генералы, в 45-м выполнили свою миссию – изгнания зла, которым, вне всякого сомнения, был фашизм.

Победу 1945 года, как и на других перекрестьях веков, определяли геополитические интересы в Европе, и история распорядилась этой победительной энергией советского строя так, как она распорядилась.

Некоторое время спустя я наблюдала в новостной программе телевидения, как фигуру отца с веревкой на шее стаскивали с пьедестала. Повешенный за преступления – только такая ассоциация возникала тогда. Да, я признаю право любой нации иметь памятники такие, какие они на своей земле хотят иметь, но выполнить волю своего народа любой правитель должен с достоинством, не нарушая моральный закон. Мой отец не военный преступник, чтобы возбуждать против него ненависть народа. При жизни его никто не унижал, с ним спорили, уважали и опасались соперники, не смогли поставить на колени правители. И кроме всего прочего, как быть с судьбой солдат, которых он вел вперед, чья жизнь оборвалась в Европе, например поблизости от Кракова или Освенцима, где они спасали другие народы, приговоренные к уничтожению? На территории Польши осталось много следов войны, очень зримых.

Так важно улавливать и развивать объединительную и разумную для государств- соседей связь. Памятник из Кракова был перевезен на родину отца в город Киров. Местные власти и Министерство обороны, тогда еще СССР, предприняли много усилий, чтобы вывезти его из Польши, отреставрировать, а затем очень торжественно в канун 50-летия Победы над фашистской Германией памятник был открыт на одной из площадей города: на «малой родине» полководца- вятича. У одного из его земляков, поэтa Н. Пересторонина есть такие строчки:

Памятник выдворят -
Память убудет
Голос забвения стих.
Есть чем гордиться, вятские люди, -
Мы не бросаме своих.
Мал пьедестал для маневра и марша, были щедрей на гранит.
Но и поныне каменный маршал
На Юго-Запад стоит.

 

В феврале 1964 года по случаю празднования 23 Февраля в Центральном доме литераторов состоялся вечер, на который пригласили выступить моего отца. Литераторы и журналисты любили с ним встречаться, поскольку отец был хорошим рассказчиком. В зале присутствовал К. Симонов, он внимательно выслушал отца и какие-то мысли записал в записную книжку, а спустя несколько дней прислал отцу текст с запиской: «Дорогой Иван Степанович! Посылаю Вам ту запись, которую я сделал по памяти после Вашего выступления. Может быть, Вам пригодится – буду рад. Ваш К. Симонов». На полях этой рукописи сохранилась запись отца: «В общем все правильно. Нужны кое-какие поправки в отношении окружения Берлина и Силезской операции. Конев ». Материал о Берлине – живой, это своего рода откровенные беседы, заметно, что отец самоцензурой не занимался. Это открытый и заинтересованный разговор с интеллигентной, осведомленной аудиторией — в ЦДЛ пришли писатели-ветераны, некоторые прошли войну в составе 1-го Украинского фронта, например Л. Безыменский, чью реплику Симонов вставил в текст.

Эту рукопись (запись Симонова отцовского рассказа о Берлине и о Силезии) впервые представляю читателю. Симонов записывал от первого лица, поэтому в рукописи отец представлен рассказчиком от третьего лица. «Конев начал со спора с западногерманскими историками, стремящимися изобразить наши успехи в ходе войны как результат громадного превосходства в силах, во-первых, неправильного руководства германской армией со стороны Гитлера, во-вторых, Корсунь-Шевченковскую операцию. Bкратце охарактеризовав, он перешел к рассказу o Берлинской операции.

Летом прошлого года сюда приезжал американский писатель К. Райен, который пишет книгу о Берлинской операции. Oн поставил целый ряд вопросов перед некоторыми нашими военачальниками после того, как соответствующие вопросы ставил перед немецкими генералами, когда был в Германии. Конев прочел нам эти вопросы, и они были как бы отправной точкой для последующего разговора.

Один из вопросов сводился к тому, определила ли знаменитая жуковская атака с прожекторами весь ход сражения и его характер.

Этот вопрос, так же, как и некоторые другие вопросы, имел подоплеку — стремление выяснить, насколько большое участие принимал в операции тот или другой фронт и, так сказать, проявить разногласия, разность оценок.

Вспомнив об этом вопросе, Конев сказал нам примерно следующее:

— С чего началась Берлинская операция? Однажды нас, Жукова и меня, вызвали с фронтов к Сталину. Сталин встретил нас в своем кабинете, в руках у него была какая-то бумажка. Это была телеграмма нашего представителя при командовании союзников генерала Суслопарова*. В этой телеграмме наш представитель, не на основании слухов, а на основании ряда факторов, информации и встреч, бесед, на которые он ссылался, писал, что союзники поставили своей задачей взять Берлин раньше нас и предпринимают к этому реальные шаги. Сталин, встретив нас с этой телеграммой в руках и ознакомив нас с нею, сразу поставил вопрос: «Так кто же будет брать Берлин — они или мы?» Первый ответил я: «Мы, товарищ Сталин». «А как вы думаете это делать?». Этот вопрос задан был не случайно. Надо сказать, что к тому времени, когда происходил этот разговор, Первый Украинский фронт имел по фронту около четырехсот километров и основную группировку на своем левом фланге и за своим левым флангом, если говорить о резервах, потому что после того как

*Суслопаров Иван Алексеевич (1897-1974) – военный представитель СССР во Франции, генерал-майор артиллерии.

 

мы захватили Силезский промышленный узел, немцы стремились ударить именно в этом направлении, чтобы забрать его обратно, а я считал, что то, что взято, должно быть взято накрепко, и соответственно сгруппировал силы, чтобы не допустить здесь никакого намека на отход.

Когда Сталин задал этот вопрос, я сказал: «Перегруппируемся, осуществим перегруппировку сил и — пойдем к Берлину».

Жуков отвечал после меня. Он сказал коротко, что к взятию Берлина готов. Его фронт к этому времени занимал примерно сто семьдесят километров, был очень густо насыщен войсками, техникой и был действительно готов к лобовому удару на Берлин.

Сталин сказал нам: «Подготовьте план операции, послезавтра доложите».

Мы там же, в Москве, в Генеральном штабе, подготовили план этой операции, доложили, он был утвержден. Причем когда речь пошла о разграничительной линии между фронтами, то здесь был один любопытный эпизод. Сталин, проводя разграничительную линию между фронтами, остановился на пункте Люббен, что 60 км юго-восточнее Берлина.

Для нас, военных людей — для Жукова и для меня, хотя Сталин ничего не сказал при этом, просто остановился и не провел разграничительную линию дальше, вглубь, все было понятно. Это означало, что разграничительная линия существует до определенного момента, а далее мы будем действовать, учитывая обстановку, то есть кто будет брать Берлин, не было предрешено. Заранее была ясна цель — Берлин, — а все дальнейшее зависело от действий фронтов и реальных возможностей развертывать наступление на Берлин.

Таким образом, тот вариант, который появился впоследствии в ряде военно- исторических сочинений об ударе одного фронта при поддержке другого фронта, не соответствует действительности. Задача наступления на Берлин поставлена была двум фронтам.

К этой задаче был привлечен и третий фронт, а именно — 2-й Белорусский под командованием Рокоссовского. Но Рокоссовского в Москву тогда не вызывали, он приезжал в Ставку позже.

В его задачу не входило непосредственное наступление на Берлин, но его фронт прямо участвовал в этой операции, поскольку он шел севернее обоих наших фронтов и обеспечивал наш удар с севера.

Причем это было обусловлено, именно такой характер задач, стоявших перед фронтом, был обусловлен еще и тем, что перед фронтом Рокоссовского было очень большое количество водных преград, которые нужно было форсировать, и всяческих других природных препятствий, что не могло не отразиться на темпе наступления.

Да, чтобы не забыть: когда союзники планировали, что они раньше нас войдут в Берлин, у них даже было решено, кто именно войдет в Берлин. Эта роль предназначалась фельдмаршалу Монтгомери*.

План был утвержден, и мы уехали готовить наступление.

Теперь насчет того, как происходило наступление, какие решения были приняты двумя командующими фронтами.

Я принял решение проводить длительную артиллерийскую подготовку. Подготовка эта шла два с половиной часа, действовало около двухсотдвухсот двадцати орудий на километр. Громадное количество артиллерии.

*Монтгомери Бернард Лоу (1887-1976) – британский фельдмаршал (1944), во Вторую мировую войну командовал армией в Северной Африке, командующий группой армий в Нормандии, Бельгии, Северной Германии (1944-1945).

 

Подготовка производилась на широком фронте, и для того чтобы дезориентировать немцев в отношении подлинного направления главного удара, я принял решение на рассвете поставить на вcем этом фронте сплошную дымовую завесу. Таким образом, мы как бы удлинили этой дымовой завесой ночь, а само наступление было назначено уже на рассвете, в светлое время. Почему — потому что на участке прорыва перед нами была река Нейсе, надо было ее форсировать, а форсировать крупными соединениями реку трудно, это вызывает массу осложнений. Поэтому решили продлить ночь дымовой завесой, наступать на рассвете и нанести очень мощный длительный артиллерийский удар, поскольку это тоже вызывалось необходимостью, связанной с форсированием реки. Мы не могли быстро перебросить на ту сторону подвижные соединения, нужно было сначала навести переправы, обеспечить все это, а следовательно, противник должен был на этом участке быть подавлен особенно сильным артиллерийским огнем и на большую глубину, которая обеспечила бы нам возможность переправиться и своевременно расширить там плацдармы.Таково было решение командующего 1-м Украинским фронтом.

Посмотрим теперь, что решил командующий 1-м Белорусским фронтом Жуков. Он принял решение дать мощную, но более короткую артиллерийскую подготовку, участвовало до трехсот и более стволов на километр фронта, — решил провести ее ночью и наступать с прожекторами, ослепив противника. Таково было его решение. Как можно, учитывая историческую реальность, говорить о каком-то общем решении, об общем стиле операции? Можно говорить о совместных действиях двух фронтов, наступавших на Берлин, но говорить об общем стиле операции не приходится. Каждый решал на месте и по-своему, на своем фронте. На 1-м Украинском прорыв был осуществлен войсками успешно, и продвижение шло в хороших темпах. Введенные в операцию танковые армии Рыбалко и Лелюшенко продвигались энергично, в темпe, их скорость колебалась между тридцатью и двадцатью километрами в день, доходилa до пятидесяти и снижалась минимально до десяти в тот день, когда пришлось форсировать дополнительные естественные преграды.

Одновременно с этим на двух других направлениях: на Торгау, на соединение с американцами, наступала армия Жадова; в центре фронта и на левом фланге действовала еще одна вспомогательная группа войск, в том числе и Польская армия под командованием К. Сверчевского*.

*Сверчевский Кароль (1897-1947) – участвовал в организации Войска Польского (1943), командовал 2-й армией Войска Польского (1944-1945). Убит украинскими националистами.

 

На прaвом крыле фронта войска, наносившие главный удар, успешно продвигались, приближаясь к Берлину с юга.

Вот в это время и произошел тот поворот танковых армий на Берлин, о котором вы мне здесь задавали вопрос. Я, оценив обстановку, позвонил Сталину и доложил, что я располагаю возможностями повернуть две танковые армии севернее, на Берлин, и выйти к нему с юга. Сталин был рад этому предложению, потому что к этому времени 1-й Белорусский фронт решающего успеха еще не имел. Дело в том, что, если разбираться, вышло так, что немцы в данном случае обманули Жукова.

Когда он двинул войска после своей артподготовки, с прожекторами, то выяснилось, что весь удар был нанесен, по существу, по усиленному боевому охранению, немцы с передней линии основные свои силы отвели на Зеловские высоты, впереди остaвили усиленное боевое охранение, оно, конечно, было сметено нашим ударом сразу же, но когда вслед за этим, разгромив это боевое охранение, Жуков подошел к Зеловским высотам, то вынужден был остановиться и ломать, по существу, оборону второй раз.

Тот, кто видел Зеловские высоты, понимает, что они представляют собой серьезное препятствие в смысле топографическом, даже при отсутствии какихлибо укреплений, а они были укреплены чрезвычайно серьезно.

В итоге получилось, что 1-й Белорусский фронт еще бился под этими Зеловскими высотами к тому времени, когда я позвонил Сталину. Сталин, когда я сказал о предполагаемой перемене направления движения двух моих танковых армий, принял это сразу положительно и сказал: «Может быть, сделаем так. У Жукова пока дела идут плохо, может быть, заберем часть войск у него и направим их через вас, пропустим через вас для удара на Берлин в обход, в том же направлении, как и вы предлагаете?» Но я стал возражать: «Это внесет большую путаницу, я выполню задачу, которую перед собой ставлю, теми войсками, что у меня есть в наличии». Мне удалось, видимо, убедить Сталина, и соответствующее решение было принято; мне было разрешено повернуть танковые армии на Берлин.

И они вместе с общевойсковой армией Лучинского первыми вышли к южным окраинам Берлина, завязали там бои, вторглись в Берлин, встретились с войсками прорвавшего к этому времени Зеловские высоты и тоже вышедшего к Берлину Первого Белорусского фронта.

В результате была окружена вся группировка войск, находившаяся юго-восточнее Берлина, группировка наиболее крупная, насчитывавшая в своих рядах примерно пятьсот тысяч человек.

Итак, одно кольцо образовалось, когда мы в Берлине соединились с 1-м Белорусским фронтом. Несколько позже, 24 апреля, наши танкисты замкнули кольцо уже западнее Берлина, в районе Бранденбурга, вместе с танкистами 1-го Белорусского фронта, и здесь образовалась вторая окруженная группировка — так называемая армия Венка*.

Я не буду рассказывать, как Гитлер требовал, чтобы Венк шел к Берлину, это описано во многих сочинениях и мемуарах, скажу о сложившейся ситуации. Получилось так, что группировка немцев, находившаяся югo-восточнее Берлина, имелa приказ Гитлера — выходить к Берлину, чтобы сесть в Берлине, чтобы там драться. Это во-первых, а во-вторых, ее гнал перед собой наступaвший с востока Жуков. И вся эта махина била по моим войскам, вышедшим к Берлину в тыл немцев.

*Венк Вальтер (1900-1982) – немецкий генерал танковых войск, командующий 12-й армией, оборонявшей Берлин. 7 мая 1945 г. сдался американским войскам.

 

А с другой стороны, оттуда, с запада, наступала армия Венка, оказавшаяся во втором кольце окружения, била навстречу, шла сюда, к Берлину, и тоже ударяла по моим войскам, вышедшим к Берлину.

Поэтому сложилась довольно острая, сложная обстановка, но интересная, в которой приходилось действовать достаточно решительно, с удвоенной энергией.

Забегая вперед, скажу несколько слов о том, какие результаты были достигнуты в боях с этими окруженными группировками. Если говорить об армии Венка, то, несмотря на фальсифицированные данные, появившиеся в западногерманской печати о том, что часть войск прорвалась, вырвалась и т.д., на самом деле такие силы были брошены против нее, что об организованном выходе из окружения не могло быть и речи. Через леса пробивались отдельные группы. По моим расчетам это могло составить, может быть, тысячу-полторы человек прорвавшихся, а вернее, просочившихся. А вот американец, с которым я говорил и который мне задавал тот же вопрос, который задаете сейчас вы, он беседовал до этого с Венком.

И между прочим, сам Венк оценивает количество прорвавшихся войск в три-четыре тысячи человек. Так что тут особеннo большой разницы в цифрах нет, но я думаю, что наши расчеты вернее.

Насчет юго-восточной группировки. По существу, она в лесах юго-восточнее Берлина погибла, закончила свое существование. Причем это было очень страшное зрелище. Когда я в шестьдесят первом — шестьдесят втором году был в Берлине, съездил в этот район, — там до сих пор осталось много следов этого побоища. Даже озеро там есть, в котором столько трупов было в то время, что до сих пор воду из него использовать опасно.

Вообще, если говорить об этом сражении, то по масштабам оно не имело равных в истории войны. С обеих сторон действовало более трех с половиной миллионa войск. Наши три фронта насчитывали около двух с половиной миллионa человек, а немцы противопоставили нам одних только пехотных дивизий — семьдесят в этом сражении. Пленных было взято в этом сражении 480 тысяч. Если же говорить о потерях, то они, конечно, были тоже значительные.

Наш фронт потерял сто сорок тысяч человек за все время операции. Были и большие потери в танках.

Вообще надо сказать, что воевать в условиях, когда противник обороняется в большом, застроенном капитальными зданиями городе, – трудно. В этих условиях, как правило, наступающий несет бo’льшие потери, чем обороняющийся. Мы потеряли много людей. Мы также имели ощутимые потери в танках: в Берлинской операции мы потеряли 849 танков. Много танков было разбито в условиях городского боя. На оперативных просторах, там, где танки могли маневрировать, – потери были невелики, а вот в городе, где немцы использовали фаустпатроны, мы теряли много. Потом, правда, уже освоились, стали делать в походных мастерских так называемые защитные экраны. Что это такое? Навешивали на танк со всех сторон такие металлические полотна, с таким расчетом, чтобы когда фаустпатрон ударял в это полотно, он терял свою реактивную силу, скользил, рикошетировал и взрывался в земле. Это спасло от гибели многих, хотя, повторяю, потери были серьезные.

Два аспекта битвы за Берлин надо отметить: ликвидацию окруженных немецких группировок и бои уже в пределах Берлина. Обе эти задачи решали армии нашего фронта.

B центре Берлина танкисты Рыбалко вышли к Тельтову каналу, были в трехстах метрах от рейхстага. Но вообще-то, об этом пишут даже в солидных работах, возникает иной раз такое ощущение, что это была чуть ли не битва за рейхстаг. C военной точки зрения это, конечно, просто глупо и неграмотно. Это современная война, а не атака на рыцарские замки, один дом ничего не решает, за один дом два фронта не воюют, это, скорее, символический момент, а не военный. Брали громадный город, а не рейхстаг.

В период этих боев были свои внутренние сложности. От вас, как от людей, знающих войну, не приходится их скрывать. Когда два генерала берут один и тот же город, — вы, наверно, с этим сталкивались на практике, — это вносит много осложнений, тем более если учесть обстановку, горячку боя, нервное напряжение и т.д. Так сложилось и здесь. В армиях, которые были на стыке — наши войска и войска 1-го Белорусского фронта, возникали некоторые недоразумения, споры, дело доходило до достаточно горячих объяснений. Ну а когда это случалось, там накалялись, конечно, и отношения у командующих фронтами, и я их не хочу рисовать как безоблачные. Они были далеки от этого. В итоге пришлось поставить вопрос о том, чтобы более четко разграничить нам задачу, и Сталин после наших обращений — моего и, видимо, обращения Жукова — сделал разграничительную линию, делившую Берлин пополам и исключавшую ту чересполосицу, которая возникала в ходе боев, которые, конечно, шли неравномерно: люди воевали и без соблюдения разграничительных линий.

Вот в этой обстановке, я помню, позвонил я Рыбалко с требованием отвести свои войска от рейхстага. Ну что говорить, конечно, ему было обидно и трудно этот приказ воспринимать, ему казалось, что вот-вот его войска возьмут рейхстаг, но тем не менее он выполнил это.

(В этот момент вдруг подал реплику поэт Безыменский, бывший танкист в армии Рыбалко. Он вспомнил, что когда командир корпуса получил приказ от Рыбалко отходить, он умолял его, чтобы тот сделал вид, что этого приказа не получал: «Я не слышал вашего приказа, товарищ маршал» — «Не могу, — ответил Рыбалко. — Приказ командующего фронтом! Обязан выполнять». )

— Хотелось бы отметить, — сказал Конев, — одну особенность освещения всей этой операции в печати того времени. Эта особенность связана с некоторыми последующими, вольными и невольными искажениями исторического хода событий.

Поскольку мы знали, что союзники собираются взять Берлин раньше нас, рекламировать наше наступление на Берлин было не в наших интересах, давать сведения о его темпах и вообще сосредотачивать на этом внимание союзников, которые хотя и продвигались, особенно после Ардeннской катастрофы, достаточно медленно и осторожно, но сообщения о том, что мы вот-вот возьмем Берлин, могли бы и подстегнуть, – перед ними не было достаточно серьезного сопротивления со стороны немцев. Поэтому все внимание печати, нашей пропаганды было сосредоточено на предстоящем соединении с союзниками. «Соединиться с союзниками», «Встреча на Эльбе» — пестрели заголовки в печати. Мы действительно хотели соединиться с американцами и соединились с ними первыми у Торгау, и это было важно, а с другой стороны, такое направление пропаганды в печати соответствовало той военно-политической необходимости, оно объяснялось нашим нежеланием подстегивать союзников, торопить их к Берлину.

Так и получилось, что в некоторых работах, написанных после войны, утверждается, что Берлин брал 1-й Белорусский фронт, а 1-й Украинский соединялся с американцами, что это было главным его занятием. Это было существенным фактом, но фактом все-таки, с точки зрения всей операции, конечно, второстепенным.

Это пример того, как иногда на войне военно-политический аспект начинает превалировать и выходит на первый план по сравнению с чисто военными оперативными соображениями».

Впоследствии отец часто возвращается к событиям, связанным с отводом войск 1-го Украинского фронта за новую разграничительную линию. Он хорошо понимал переживания командарма Рыбалко, который должен был буквально пересилить себя, чтобы выполнить приказ командующего фронтом: каждый, кто воевал, вспоминал отец, поймет, как трудно было Рыбалко выводить свои войска за установленную линию, ведь они первыми вошли в прорыв, первыми повернули к Берлину, захватили Цоссен, форcировали Тельтов канал, с окраины Берлина после жесточайших и кровопролитных боев прорвались к его центру и вдруг в разгар последней битвы получили приказ сдать свой участок соседу. Конечно, Рыбалко это решение далось нелегко, но приказ он безоговорочно выполнил.

После войны, уже в 60-е годы, отец писал о том, что поправки, сделанные в обозначении разграничительной линии между фронтами, он принял как должное, поскольку они были продиктованы высшими интересами дела. Более того, в силу масштабности задач, которые решала наша армия под Берлином в последние дни войны, перипетии отношений не должны были, по его мнению, оставить никакого осадка у участников: сохранение боевой дружбы и товарищества между фронтами в любой обстановке и при любых обстоятельствах важнее, чем чье бы то ни было личное самолюбие. Отец полагал, что даже в тот психологически трудный момент, несмотря на все переживания, понимали это и его командармы – Рыбалко и Лучинский.

Войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов завершали окружение противника. На выручку окруженной группировке очень напористо рвался генерал Венк, но его части были разбиты и отброшены от Берлина. Он не снискал лавров спасителя Берлина и самого Гитлера. 29 апреля войска 1-го Белорусского фронта вели бои уже в самом центре города и подходили к рейхстагу, к имперской канцелярии. Командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг* впоследствии вспоминал, что Гитлер не принял в тот день окончательного решения, но дал принципиальное согласие оставить Берлин и попытаться вырваться из окружения. По мнению отца, это не было co стороны гитлеровского командования проявлением воли к борьбе, а, напротив, свидетельствовало о растерянности и боязни смотреть правде в глаза.

30 апреля войска обоих фронтов продолжали вести бои в Берлине, уничтожая окруженную вражескую группировку. Гитлер все еще колебался: днем он предоставил генералу Вейдлингу свободу действий и разрешил попытку прорыва, а к вечеру отдал генералу новое распоряжение: оборонять Берлин до последнего человека. Гитлер метался, а части окруженного гарнизона упорно дрались за каждый квартал, за каждый дом. Уже к концу дня 30 апреля положение берлинской группировки стало безнадежным. Передовые части армии генерала В.И. Чуйкова находились в 800 м от гитлеровской канцелярии. Прошел слух об исчезновении Гитлера и его самоубийстве. Kомандованиeм 1-го Украинского фронта эти сведения были получены 1 мая из штаба 1-го Белорусского фронта. Преемники Гитлера для ведения переговоров отправили начальника штаба сухопутных войск генерала Кребса. Все вопросы, связанные с прекращением боевых действий в Берлине и последующей капитуляцией немецко-фашистских войск, по указанию Cтавки решались маршалом Жуковым.

*Вейдлинг Гельмут (1891-1955) – немецкий генерал артиллерии, командовал обороной Берлина, подписал капитуляцию немецких войск. Сдался в плен советским войскам.

 

По поводу исторической встречи на Эльбе я вспоминаю одну забавную историю из недавнего прошлого. Президент США Билл Клинтон совершал официальный визит в Киев. Во время своего выступления он решил сказать что-то о традициях дружбы между американцами и народом Украины, которая имеет давние корни: в апреле 1945 года американские войска встретились на Эльбе с солдатами именно Украинского фронта, соотнеся название фронта с названием страны (был ли это неудачный перевод или, быть может, недоработка спичрайтеров, не знаю). Hа самом деле на Эльбе встретились воины 12-й американской группы войск под командованием генерала Омара Бредли* и 1-го Украинского фронта, которым командовал мой отец.

Личная встреча отца с Бредли произошла на его командном пункте неподалеку от Торгау 5 мая 1945 года. Отец рассказывал, что атмосфера этой встречи была исключительно доброжелательная. Они с Бредли были не дипломатами, а солдатами, и это имело значение. В ходе встречи обсуждались важные проблемы. Одна из них — помощь американцев в нашем наступлении на Прагу. Бредли откровенно спросил о том, как мы намерены брать Прагу.

*Бредли Омар Нельсон (1893-1981) – видный американский генерал. В 1945 г. командовал 12-й группой войск США в Европе. В 1947-1949 гг. – начальник штаба армии США. В 1949-1953 гг. – председатель комитета начальников штабов вооруженных сил США и военного комитета НАТО.

 

Американцы понимали, что наступление советских войск против группы немецкого генерала Шернера начнется в самом ближайшем будущем. Второй важный вопрос для обсуждения – соблюдениe американцами установленной демаркационной линии. Отец очень настойчиво объяснял Бредли, буквально на карте, что любое продвижение американских войск далее к востоку от линии соприкосновения наших и союзнических войск может внести путаницу, вызовет перемешиваниe войск. Бредли согласился, подтвердив, что его войска и впредь будут ее соблюдать. Затем состоялся обед, на котором было произнесено много теплых и искренних тостов.

«Во время обеда в своем первом, официальном тосте я говорил о тех испытаниях и трудностях, через которые прошла Советская Армия на пути к победе, — писал отец. —Я говорил о том, какую важную роль сыграл президент Рузвельт в создании и во всех дальнейших действиях антигитлеровской коалиции.

Генерал Бредли в своем ответном тосте отметил мужество советских солдат, храбрость войск 1-го Украинского фронта, примеру которых, по его словам, следовали американские солдаты, офицеры и генералы.

После первых, официальных тостов за столом возникла дружеская беседа, прерываемая уже, как говорится, локальными тостами в честь представителей наших и американских штабов, командующих армиями, представителей различных родов войск. Тосты были теплыми и искренними. Они свидетельствовали о том, что мы взаимно и по-настоящему уважаем друг друга и ценим нашу боевую дружбу, возникшую и окрепшую в борьбе с общим врагом».

Кончился обед, и отец предложил Бредли и его спутникам послушать концерт ансамбля песни и пляски 1-го Украинского фронта, который был создан в сорок третьем году в Киеве под руководством Лидии Чернышевой и пользовался на фронте большой популярностью.

Когда ансамбль исполнял гимн Соединенных Штатов, находившиеся в зале американцы подпевали, а после горячо аплодировали нашим музыкантам. Аплодировали они и тогда, когда ансамбль исполнил гимн Советского Союза.

Артисты ансамбля были в тот день в особо приподнятом настроении. Кроме наших песен, они исполнили американскую шуточную песенку «Кабачок», английскую «Типерери», что вызвало восторг у гостей. Затем показали украинский гопак и русский перепляс – коронные номера танцоров ансамбля.

Генерал Бредли заинтересовался историей ансамбля, оценив профессионализм артистов. Отцу пришлось рассказать о том, что большинство участников ансамбля действительно начали войну солдатами, да и потом, когда уже был сформирован ансамбль, они много раз выступали в войсках первого эшелона, порой в условиях далеко не безопасных. Однако Бредли отнесся к этому без особого доверия.

Бредли поблагодарил за концерт и после его окончания объявил о решении прaвительства Соединенных Штатов наградить командующего 1-м Украинским фронтом высшим американским орденом и тут же этот орден вручил. После официальной церемонии награждения все вышли из помещения на воздух, и здесь отец вручил Бредли личный подарок: строевого коня, который следовал с отцом всюду с лета 1943 года. Это был красивый, хорошо выезженный донской жеребец. Бредли был искренне рад подарку и в свою очередь подарил отцу машину «виллис» с надписью «Kомандующему 1-й Украинской группы армий от солдат американских войск 12-й группы армий».

К слову сказать, этот «виллис» после войны пригнали на государственную дачу, где мы жили до начала 70-х годов. Он стоял в гараже, и изредка мне давали в нем посидеть. Получив водительские права, я уговорила отца зарегистрировать его в соответствии с существующими законами, повесить госномера.

Мне ужасно хотелось порулить, и такая возможность теперь представилась. Я, правда, не отважилась выбираться на трассу, но по загородным дорогам я все же поездила, вызывая удивление водителей – девица за рулем настоящего военного автомобиля. Правда, таких поездок было немного: папа не одобрял моей водительской самостоятельности, да и машину эту считал неподходящей для обыденной жизни. Для него «виллис» как был, так и остался машиной фронтовой, легкой в управлении, вездеходной, способной пробираться по любого качества дорогам, с двигателем, практически не знавшим сбоев в суровых условиях боевых действий.

Вторая встреча двух командующих произошла в Висбадене в ставке Бредли. Отец вручил Бредли орден Суворова I степени. Затем был обед, во время которого практически не было разговоров на военную тему. После обеда два скрипача в американской солдатской форме исполнили дуэтом несколько превосходных пьес. Этими двумя солдатами были знаменитый скрипач Яша Хейфиц и его сын.

В перерывах между номерами Бредли несколько иронически поглядывал на отца. Видимо, он действительно не поверил, что ансамбль песни и пляски под руководством Лидии Чернышевой состоял из солдат 1-го Украинского фронта.

Считая тот концерт маленьким подвохом, он в свою очередь решил прибегнуть к приятельской мистификации, представив Яшу Хейфица с сыном как американских военнослужащих.

Hа обеде присутствовали американские и советские генералы, офицеры, командующие армиями, командиры корпусов и дивизий.

Бредли неоднократно выражал сожаление по поводу того, что среди собравшихся нет генерала Паттона*, и отзывался о его армии как о лучшей из американских армий, а о нем самом как о наиболее выдающемся американском генерале, человекe, способном смело маневрировать и успешно использовать танковые войска.

*Паттон Джордж Смит (1885-1945) – известный американский генерал, командовал бронетанковыми войсками США во время Второй мировой войны.

 

Войска 1-го Украинского фронта освободили Дрезден. Город этот для многих людей ассоциируется с всемирно известной картинной галереей. Когда отец приехал в Дрезден, он увидел ужаснувшие его разрушения: с какой-то даже беспощадностью, без всякой стратегической необходимости он был подвергнут бомбардировке англо-американской авиации, особенно пострадал исторический центр. Отцу к тому времени уже доложили, что сокровища галереи были куда-то вывезены и спрятаны. Кстати сказать, само здание было разрушено так, что узнать его было невозможно.

Несмотря на страшные нагрузки по оперативному управлению войсками, отец уделил поискам художественных ценностей много времени и усилий. Для розыска картин была создана специальная команда, мобилизовали опытных людей из органов разведки. Возглавил эту работу Л.Н. Рабинович, офицер трофейной бригады по должности и художник по образованию. Он докладывал отцу о ходе поисков регулярно, практически каждый день. Из Москвы приехала группа специалистов во главе с искусствоведом Натальей Соколовой, которая очень энергично взялась за дело.

Картины были обнаружены за Эльбой, в штольнях каменоломен. Отец, выслушав взволнованный доклад Рабиновича, тотчас же отправился туда на машине. Увидел кругом запустение, заросшие бурьяном штольни. Уходившая в глубь каменоломни железнодорожная ветка сохранилась, но выглядела так, будто ею уже давно не пользовались. Никому и в голову не могло прийти, что здесь были спрятаны знаменитые полотна. Потом обнаружили дверь, затем вторую, потом электрический свет и даже специальные установки, чтобы поддерживать в штольнях необходимую температуру. Но, к несчастью, в помещения просочились грунтовые воды, а установки уже не работали. Картин оказалось около 700, некоторые были обернуты пергаментной бумагой, другие упакованы в ящики, иные же просто прислонены к стенам. Отец прошел всю эту пещеру и увидел шедевры, которые ранее знал только по иллюстрированным книгам и альбомам. Там была и «Сикстинская мадонна » Рафаэля. Отец всякий раз, когда эта тема возникала, рассказывал, что несколько минут он стоял перед ней, настолько привлекателен был для него этот образ. Эта «Мадонна» так и осталась его любимой картиной.

Однако любоваться ею в тот день все же не пришлось: ему доложили, что саперы обнаружили в штольне мины, правда, они были уже обезврежены.

Mогли возникнуть всякие непредвиденные обстоятельства, способные повредить полотна. Заботясь о сохранности полотен, oтец немедленно отдал распоряжение произвести дополнительную проверку, а затем был вызван батальон для охраны сокровищ. Все найденное было направлено в одну из летних резиденций саксонских королей на окраине Дрездена. В этом дворце искусствоведы просушивали картины, делали все необходимое для их спасения. Правда, вскоре выяснилось, что в разрушенном городе правильное хранение этой огромной и драгоценной коллекции невозможно, и она была отправлена в Москву специальным поездом, под усиленной охраной и в сопровождении специалистов.

Но все то время, что картины находились во дворце, отец и начальник штаба фронта Иван Ефимович Петров, большой любитель живописи, приходили их смотреть. Отец в своих воспоминаниях дaл этому такое объяснение: «Может быть, именно после всего пережитого за четыре годы войны я с каким-то особенным удовлетворением и радостью смотрел на эти, к счастью, сохранившиеся великие произведения искусства».

На 1-м Украинском фронте, после того как ценная коллекция была вывезена в Москву, гулял анекдот: Конев предлагает искусствоведу Соколовой отобрать наиболее ценные полотна для немедленной реставрации и отправки в Москву его личным самолетом. Соколова в ужасе: «Сикстинскую мадонну» самолетом? Бог с вами, товарищ маршал. А если самолет упадет?» Конев отвечает: «Это отличный самолет. Я сам на этом самолете летаю». «Но вы же маршал, а она мадонна », — ответила Соколова. Об этом диалоге узнали в штабе. Отныне, когда речь заходила o каком-либо невыполнимом поручении, разводя руками, отвечали: «Я же маршал, а не мадонна». Н. Соколова написала любопытные воспоминания о спасении Дрезденской галереи и посвятила их моему отцу.

В начале 60-х годов отец* повез нас с мамой в Дрезден на экскурсию. Она была незабываемой: ведь вел нас по залам отец. Его память, видимо, сохранила образы, которые он впервые в живую увидел в обстоятельствах особого рода, в штольнях. Отец передвигался по залам, отыскивая полотно, которое осталось на долгие годы любимым, – «Mадонну», которую ему так хотелось спасти в 45-м.

*В это время И.С. Конев был главкомoм Группы советских войск в Германии.

 

После взятия Берлина война еще не кончилась. Фронту Жукова предстояло завершить Берлинскую операцию, очистив от врага всю территорию Германии к востоку от Эльбы. Войскам 1-го Украинского фронта была поставлена новая задача: разгромить группу армий генерал-фельдмаршала Шернера и освободить Чехословакию. Шернер был в то время командующим группой немецких армий «Центр», в те дни он был наиболее крупной фигурой, чей авторитет зиждился на реальной военной силе, поскольку в его подчинении была довольно мощная группировка. Поэтому Пражская операция не носила символического характера, нашим войскам предстояла серьезная борьба. Преемником Гитлера стал гросс-адмирал Денниц*. Cформировав правительство, oн делал все возможное, чтобы прекратить военные действия на Западе, продолжая борьбу на Bосточном фронте и пытаясь продлить существование третьего рейха. Шернер решил обороняться, как бы опираясь на Судетские и Рудные горы, то есть на старые чешские укрепления, построенные еще перед войной.

*Денниц Карл (1891-1980) – немецкий гросс-адмирал, создатель подводного флота Германии. Назначен Гитлером преемником в должности канцлера Германии. Осужден судом Нюрнбергского трибунала на 10 лет заключения.

 

В это же время английский фельдмаршал Монтгомери по указанию Черчилля отдал приказ: «Тщательно собирать германское оружие и складывать так, чтобы его легче было снова раздать германским солдатам, если бы советское наступление продолжалось». Монтгомери в своих мемуарах, изданных после войны, рассуждал о том, что союзники «могли бы захватить все эти три центра раньше русских». Под тремя центрами подразумевались Берлин, Вена и Прага. Но к моменту получения директивы Ставки из трех названных Монтгомери городов под властью Гитлера оставалась только Прага.

Американцы тоже высказывались по этому поводу. 4 мая, несмотря на уже согласованную 30 апреля демаркационную линию, в письме к начальнику Генерального штаба Антонову генерал Эйзснхауэр писал: «Будем готовы продвинуться в Чехословакию, если это потребует обстановка, до линии рек Влтава и Эльба, чтобы очистить западные берега этих рек». Это дополнение фактически включало в зону действий американских войск и саму Прагу. 5 мая Антонов в письме Эйзенхауэру просил от имени Верховного Главнокомандующего не продвигать союзные войска в Чехословакии к востоку первоначально намеченной линии.

*Свобода Людвиг (1895-1979) – президент ЧССР (1968-1975). Генерал армии. С 1944 года командовал 1-м Чехословацким армейским корпусом. В 1945-1956 гг. – министр национальной обороны ЧССР.

 

Союзники приостановили наступление в глубь Чехословакии.

При планировании операции Ставка отводила главную роль 1-му Украинскому фронту. Это было связано не только с выгодным по отношению к группировке Шернера положением, но и с наличием достаточно крупных соединений. Отец мог использовать освободившиеся на берлинском направлении две танковые армии и несколько танковых механизированных корпусов. Операция была рассчитана на быстроту, на высокий темп наступления. Поэтому нужно было думать над тем, чтобы не застрять в горах. Отец в этот период часто вспоминал неудачи при проведении Дуклинской операции 1944 года. Тогда войскам фронтa тоже приходилось продвигаться через горы. Дукля многому eго научила: в последующих сражениях он делал все, чтобы при малейших возможностях не забираться в горы. Борьба в горах, считал он, может быть вызвана только самой жесткой необходимостью, когда иного пути

– обходного маневра – нет. А на подступах к Чехословакии с севера – горы. Их надо преодолеть, и как можно скорее, обеспечив свободу маневра для танковых и механизированных войск. 4 мая в штаб фронта прибыли на совещание командармы. Главной задачей, поставленной перед ними, был высокий темп наступления на Прагу. Требовалось не то чтобы преодолеть Рудные горы и Судеты, а чуть ли не перелететь через ниx, как впоследствии вспоминал отец в своей книге. Армии действительно наступали высокими темпами, но решающим фактором было то, что туда ринулись десять танковых корпусов – 1600 танков.

8 мая в Берлине шла подготовка к капитуляции гитлеровской армии. Отец получал информацию из Генерального штаба и испытывал довольно противоречивые чувства: фельдмаршал Кейтель готовился к подписанию капитуляции, а перед войсками 1-го Украинского фронта все еще воевал генерал-фельдмаршал Шернер.

В 20 часов 8 мая отец приказал передать по радио обращение ко всем немецким войскам, находившимся на территории Западной Чехословакии, об их безоговорочной капитуляции. Одновременно всем командармам было дано указание: если немцы к 23 часам 8 мая не капитулируют, следует продолжить военные действия и разгромить противника до конца. Ответа от немцев не последовало. В 23 часа войска фронта возобновили наступление.

Все двенадцать армий. В ночь на 9 мая они совершили неимоверный по темпам восьмидесятикилометровый бросок. В 3 часа 9 мая наши танкисты ворвались на улицы Праги, а к 10 утра Прага была полностью занята и очищена от противника. Днем в Прагу вошли головные части генерала Кравченко со 2-го Украинского фронта, а к 18 часам части 4-го Украинского фронта. Кольцо вокруг отказавшейся сложить оружие группировки Шернера было замкнуто. В этом гигантском котле оказалось более полумиллиона немецких солдат и офицеров. Надо сказать, что отдельные стычки с теми, кто не желал сдаваться, продолжались еще почти неделю. Кстати, в течение этой недели был пленен генерал и изменник родины Власов*. Случилось это восточнее Пльзеня. Войсками танкового корпуса Фоминых была пленена власовская дивизия Буйниченко. Когда танкисты стали ее разоружать, выяснилось, что в одной из легковых машин находится Власов, обнаружить которого помог его собственный шофер. Власова привезли в штаб 13-й армии, а оттуда на командный пункт фронта. Отец отдал распоряжение доставить его сразу в Москву.

После того как Прага была взята, отцу необходимо было составить доклад в Ставку. Однако неожиданно связь со штабами армий, освобождавших Прагу, оборвалась. В течение нескольких часов связисты, как ни бились, не могли соединиться ни с Рыбалко, ни с Лелюшенко.

Отец принял решение направить самолет из эскадрильи связи штаба фронта, просчитал по времени. Прошло три часа, а самолет не возвращался. Пришлось звонить одному из командармов (Маландину) с просьбой отправить в Прагу машину с офицерами, а нескольких офицеров связи на самолетах. Время шло, а самолеты не возвращались, и необходимых детальных донесений для доклада в Ставку все не было. Послал еще одного офицера из оперативного управления на самолете связи и приказал командующему воздушной армией Красовскому поднять группу боевых самолетов, поручив летчикам с малых высот выяснить обстановку в городе. После их возвращения в штабе фронта узнали, что никаких боевых действий в городе нет, а на улицах толпы народа. Как выяснилось позже, причиной задержки в докладах было ликование пражан.

На улицах наших солдат немедленно начинали обнимать, целовать, качать. Один за другим попали в такое «окружение» офицеры связи. Потом в дружеских объятиях оказались и Лелюшенко, и Рыбалко, и Гордов.

*Власов Андрей Андреевич (1901-1946) – генерал-лейтенант, командующий 20-й армией в битве под Москвой. В 1942 г – заместитель командующего Волховским фронтом (командующий – Мерецков К.А.). Попал в окружение и сдался в плен немцам. Создатель антисоветского военного формирования (РОА), действовавшего в Великую Отечественную войну на стороне Германии.

 

Никому не удалось выбраться из Праги на свои КП и узлам связи и подробно доложить обстановку. Сообщения же, которые поступали из города, были очень краткими: «Прага взята!».

Отец рассказывал, что из-за перебоев в связи и ликования пражан ему пришлось задержать на несколько часов обнародование приказа Верховного Главнокомандующего об освобождении Праги. Отец требовал от своих подчиненных подробных донесений, а из Москвы непрерывно звонили и торопили, ведь все ждали окончательного салюта в честь Победы, а до него должен был прогреметь салют в честь освобождения Праги. Антонов раз десять звонил отцу в тот день, требуя окончательных донесений, и наконец оно было отправлено в Москву.

Меня часто спрашивают о том, каким был в жизни отца последний день войны. Oтец рассказывал, что слушал приказ о взятии Праги и о завершении Великой Oтечественной войны на передовом командном пункте, на котором находились многие из его соратников — члены Военного совета Крайнюков и Кальченко, командующие родами войск и начальники служб фронта, офицеры оперативного управления. Co всех сторон гремели салюты.

*Бенеш Эдаурд (1884-1948) – государственный деятель Чехословакии. С 1918-1935 гг. – министр иностранных дел, 1935-1938 гг. – Президент Чехословакии. Во время Второй мировой войны – Президент Чехословакии в эмиграции. В 1946-1948 гг. — Президент Чехословакии.

 

Передовые части ушли вперед и там палили из всех видов оружия, а вторые эшелоны вокруг КП салютовали, кто чем мог: и ракетами, и холостыми снарядами, и боевыми патронами из автоматов, карабинов и револьверов.

Отец вспоминал о товарищеском ужине, на котором все много и c особым чувством пели. Но больше всего, не раз повторял он, запомнилось ощущение природы.

Весна была в разгаре, все благоухало, обильно цвела сирень, и было такое чувство, будто заново увидел природу. Hеожиданнo пришли донесения о боевых действиях немцев в районе Мельника, и пришлось срочно заняться ликвидацией довольно сильной группировки. Потом навалились и другие дела.

В дневнике моей мамы я нашла запись, фрагментарную, весьма неполную, и поняла, что она, как человек преданный и любящий, уловила тонкий нюанс, о котором отец предпочитал не распространяться. Она пишет, что глаза отца в тот момент увлажнила слеза — впервые за всю войну. Я ей очень благодарна за строчки памяти.

Иначе, быть может, слова «праздник со слезами на глазах» так и остались бы поэтической риторикой, как и для многих людей, которые не воевали: вроде поэзия, метафора. Теперь воспринимаю их как метафору, исполненную глубокого смысла.

В Праге по сей день, несмотря на разные политические курсы, остался стоять памятник моему отцу – военный в распахнутой шинели и с букетом сирени.

Сирень была его любимым цветком. Может, потому, что в Европе в тот год буйно цвела сирень, и это сложилось в его сознании как своеобразный символ войны, свободы, победы, в достижение которой ему пришлось вложить все свои силы, всю свою жизненную энергию.

Я очень люблю фотографию отца с букетом сирени, — она вынесена на обложку этой книги, и храню как реликвию снимок, сделанный в Берлине в начале 60-х годов, где мы с отцом рядом, а в руках у меня его любимая сирень. У меня к этим цветам тоже особое отношение.

Радость от победы была, конечно, огромной, но всей меры ее в тот первый мирный вечер отец еще не почувствовал. Как и для других командующих фронтами, настоящим праздником Победы стал Парад в Москве и последовавший за этим прием в Кремле. Кстати сказать, в ходе Bоенного совета, на котором обсуждалась организация Парада Победы, И.В. Сталин предложил отцу командовать им и был очень недоволен, когда он отказался, сославшись на то, что он не кавалерист и хотел бы идти по площади во главе войск своего фронта. Сталин сердито буркнул: «Зазнались вы, товарищ Конев. Поручим это товарищу Рокоссовскому». Эту историю я знаю из воспоминаний отца, ее правдивость подтвердила мне Мария Васильевна Буденная, вдова Семена Михайловича, который присутствовал на том историческом совещании.

Я всегда с огромным удовлетворением рассматриваю несколько фотографий, сделанных во время Парада Победы. Их очень немного, принимая во внимание значимость события, в основном они пересняты со знаменитых кадров кинохроники.

Отец во главе сводного полка 1-го Украинского фронта шагает впереди шеренги своих прославленных командармов: П.С. Рыбалко, Д.Н. Гусева, Н.П. Пухова, А.С. Жадова, В.Н. Гордова, В.А. Глуздовского, Д.Д. Лелюшенко, С.А. Красовского, К.А. Коротеева, И.Т. Коровникова, А.А. Лучинского.

Когда я была маленькая, я расспрашивала отца, почему за одним командующим идут 4-5 генералов, а за другими 10-12. Отец дал мне краткое объяснение: их столько, сколько армий входило в тот или иной фронт, а это в свою очередь зависело от масштаба стратегических задач, которые приходилось решать тому или иному фронту. Самыми многочисленными в конце войны были 2-й Белорусский фронт под командованием К.К. Рокоссовского, 1-й Белорусский фронт под командованием Г.К. Жукова и 1-й Украинский фронт.

На Параде Победы впереди сводного полка шли Герои Советского Союза со штандартом фронта и знаменами прославленных соединений и частей. Шеренгу Героев 1-го Украинского возглавлял трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин, знаменитый на весь мир летчик и близкий друг моего отца. Во время прохождения полка 1-го Украинского фронта по Красной площади военный оркестр под руководством генерала А. Чернецкого исполнял старинный военный марш, под звуки которого маршировали в свое время в честь победы русского оружия полки царской армии. Традиция не прервалась, и это было сделано вполне осознанно.

Оператор, отснявший исторические кадры парада, сохранил для нашей семьи облик отца, стройного 48-летнего маршала, который легким шагом, с присущей ему энергией и стремительностью прошел по брусчатке Красной площади впереди своих солдат и офицеров, чудо-богатырей, как он частенько их называл.

24 мая 1945 года Правительство Союза ССР устроило в Кремле прием в честь командующих войсками. К 20 часам гости заполнили Георгиевский зал Большого Кремлевского дворца. Здесь, как писали газеты, был представлен цвет нашей армии: прославленные маршалы, командующие фронтами, Герои Социалистического Tруда, выдающиеся конструкторы, которые обеспечили нашу армию первоклассной боевой техникой и вооружением. Всего двe недели прошло с того памятного дня, когда весь мир облетела радостная весть о победе, и 9 мая Сталин, обращаясь к народу, произнес исторические слова: «Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Pодины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь Отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над врагом».

На приеме к собравшимся обратился В.М. Молотов: «Сегодняшний прием проводится в честь полководцев, которые вели в бой наши армии на многочисленныx фронтах Великой Отечественной войны против германского фашизма, очистили нашу страну от ненавистных захватчиков и привели нас к победе над гитлеровской Германией. В эти дни взоры всего советского народа обращены к нашим бойцам и командирам, тем, кто вел борьбу в течение этих тяжелых лет войны за независимость, свободу и счастье нашего народа. В эти дни весь советский народ обращает свои взоры к своей победоносной армии и ее руководителям с чувством законной гордости за их боевые заслуги.

Сегодня мы должны поднять тост в честь наших красноармейцев и военных моряков, в честь наших офицеров, генералов, адмиралов и славных маршалов и прежде всего в честь того, кто руководил и руководит нашей борьбой и привел наш народ к великой победе, — в честь товарища Сталина!»

Затем В.М. Молотов предложил поднять тост за командующих войсками Красной Армии, оценивая вклад каждого в великую победу: «Я должен назвать прежде всего имя Жукова. С именем Жукова связаны героическая защита Москвы, оборона Ленинграда, освобождение Варшавы. Наши войска под командованием Жукова ворвались в фашистское логово Берлин и водрузили над ним Знамя Победы».

Далее Молотов предложил тосты за маршала Конева – героя боев на Украине, освободителя Праги, полководца, войска которого вместе с войсками Жукова ворвались в Берлин; за маршала Рокоссовского – героя Сталинградской битвы, которая явилась историческим поворотом в войне, полководца, руководившего операциями в Белоруссии, изгнавшего немцев из Данцига и Штеттина; за маршала Говорова, войска которого разгромили немцев под Ленинградом, освободили Таллин, сокрушили оборону врага на Кaрельском перешейке; за маршала Малиновского – героя освобождения Ростова, полководца, освободившего Будапешт; за маршала Толбухина – героя освобождения Болгарии и ее столицы Софии, изгнавшего немецких захватчиков из Вены; за маршала Василевского – героя боев в Восточной Пруссии, войска которого заняли Кенингсберг; за генерала армии Баграмяна, завершившего разгром Земландской немецкой группировки; за маршала Мерецкова, руководившего боевыми операциями советских войск на Севере; за генерала армии Еременко, войска которого победоносно прорвались через Карпаты».

На кадрах кинохроники Парада Победы отец запечатлен таким, каким я не могу его помнить, меня не было еще на свете: молодой, очень стройный, затянутый в мундир, он чеканит шаг по брусчатке Красной площади во главе своих войск. Вспоминаю, как торжественно извлекали этот мундир из шкафа, а потом другой, нового образца, приводили в порядок медали, ордена, чистили, утюжили. Mои пальцы, совсем девчонки, пробегали по этим предметам, отливающим бриллиантовым блеском. Пыталась, пока отец не видел, его приподнять – тяжесть огромная, как-то он будет во всем этом стоять на Mавзолее? А вот кортик, белый шелковый шарф и лайковые перчатки. В памяти остались слова: честь надо отдавать как положено — строго вытянутая ладонь, словно стрела, прямо к виску. Ленивое, будто пренебрежительное отдание чести, — барское неуважение. Он вообще особо это подчеркивал, говоря о неуважительном отношении к людям, самым разным, как вознесенным на вершину власти, так и по отношению что называется к простым. «Ба-а-а-рство», — протягивал он, подчеркивая оценку. Уважение к людям — это качество папиного характера, а также простота, человечность — «не барство» — очень запомнились как урок жизни.

Статут Ордена Победы: Указом президиума Верховного Совета СССР от 08.11.1943 г. был учрежден высший военный орден «Победа». Согласно cтатуту, Орденом Победы награждаются лица высшего командного состава Красной Aрмии за успешное проведение таких боевых операций в масштабе нескольких и одного фронта, в результате которых в корне меняется обстановка в пользу Красной Aрмии.