Соратники

 

В напряженной обстановке боев становился очевиден масштаб личности того или иного командира или командующего, его деловые качества. Ответственность человека, находившегося на фронте, за принимаемые решения резко возросла, и в идеале они должны были быть безошибочными, поскольку цена каждой ошибки была как никогда высокой: осуществляя свои планы, полководцы рисковали не репутацией, ставили под удар не столько себя, сколько других — жизнь многих, многих солдат на фронтах, которыми они командовали. Эффективность принятых решений в условиях войны становилась очевидной быстро, иногда в течение суток ситуация могла кардинально меняться.

Подводя некоторые итоги в книге своих мемуаров, отец сосредоточил внимание на том, как обстоятельства времени формируют личность настоящего полководца.

Группа высших командиров выявилась в ходе самой войны, они «были порождены войной». Большинство людей, завершивших войну в качестве командующих армиями и фронтами, начальников штабов, пришли к этому не в силу стечения обстоятельств, а благодаря своим способностям, знаниям, воле, успешным действиям. Их талант вождения войск на поле боя в условиях современной войны зиждился на опыте долгой службы в армии, на знании природы солдата.

Разумеется, мужество, решительность, воля военачальников многое определяют, нередко благодаря железной воле достигалась победа. Hо не менее важен глубокий и гибкий ум, который помогает полководцу осуществить всесторонний анализ происходящих на фронте событий и выработать оптимальный вариант их развития, при этом творчески, с вдохновением относиться к делу, предлагая противнику неожиданные, неординарные решения — словом, бить врага по-суворовски: не числом, а умением.

Известно, что в начале войны Cтавка осуществляла стратегическое руководство, создав главные командования направлений. Когда положение на фронтах стабилизировалось, они были упразднены, и руководство фронтами Cтавка взяла непосредственно на себя.

Начиная с 1942 года для проведения крупных наступательных операций силами нескольких фронтов и координации их действий Cтавка направляла своих представителей, «координаторов».

А.М. Василевский, который был одним из наиболее крупных военных авторитетов и представителем Ставки, писал, что, поскольку в последний год войны протяженность фронта сократилась и число действующих фронтов уменьшилось, надобность в промежуточных звеньях отпала, и непосредственное руководство фронтами Ставка вновь взяла на себя, «возложив при этом командование фронтами на решающих направлениях на наиболее опытных военачальников – Г.К. Жукова, И.С. Конева, К.К. Рокоссовского». Александр Михайлович, размышляя в своих мемуарах о личных качествах полководцев, которых он хорошо и близко знал, подчеркивает, что «Г.К. Жуков – одна из наиболее ярких фигур среди полководцев Великой Отечественной войны*.

Пожалуй, столь же сильный характер имел И.С. Конев. По моим наблюдениям, он любил много бывать в войсках. Как только примет решение на проведение операции, тотчас же отправляется в армии, корпуса и дивизии и там, используя свой богатейший опыт, готовит войска к боевым действиям. Все остальные дела по плану операции выполнял у него штаб».

*Василевский А.М. «Дело всей жизни» — М., Политиздат, 1973, стр. 530

 

 

Среди соратников отца необходимо выделить К.К. Рокоссовского, с которым он познакомился во время Гражданской войны на Дальнем Востоке. Однажды Константин Константинович прислал ему фотографию 20-х годов, на которой они, совсем молодые, вместе среди участников одного из совещаний.

В послевоенные годы мы жили рядом, по соседству, в доме на Грановского. В годы войны оба полководца были «соседями» и на фронтах – в Московском сражении папа командовал 19-й армией, потом Западным фронтом, а Рокоссовский — 16-й армией; в Курской битве тоже рядом — отец на Степном, под Белгородом, а Рокоссовский — на Центральном, под Курском, потом в Польше, и наконец в Берлинской операции — отец наступал на Берлин с юга, а Рокоссовский — с севера. Относился отец к Константину Константиновичу с огромным уважением. И я никогда не слышала, чтобы отец хоть когда-то выразил какиелибо замечания в адрес этого очень воспитанного, интеллигентного человека, только по-доброму вспоминал о его польском акценте. А Рокоссовский, в чисто человеческом плане, подчеркнул свое уважение к отцу красивым жестом.

Он знал, что папа любит сирень, и решил в день юбилея, 28 декабря 1967 года, подарить ему корзину с кустом белой сирени. Это сейчас цветущей сиренью в декабре никого не удвивишь, а в те времена это была невероятная редкость, и отец не мог этим искренне не восхититься. Впоследствии эта сирень Рокоссовского была высажена на нашей государственной даче, под нею стояла скамейка, на которой отец любил отдыхать. Нашими соседями по даче были маршалы С.К. Тимошенко и К.А. Мерецков. Семен Константинович был человеком очень открытым, остроумным, они с отцом часто гуляли вместе по длинной дорожке, ее прозвали «коневской», поскольку она была проложена в поселке к нашей государственной даче. Разговаривали они громко, поскольку и у отца, и у Тимошенко после военных канонад слух поослаб. Мама на даче разводила клубнику, ухаживала за ней, у нас почти всегда был хороший урожай. Помню, Семен Константинович всегда спрашивал, иногда громко, через забор: «Ну что, Иван Степанович, клубника созрела? Приду чаи погонять». Их взаимная симпатия возникла еще во время войны.

 

Oтец был командармом на Западном фронте, которым командовал Тимошенко, и ценил мужество, личную храбрость и порядочность Семена Константиновича в самых трудных обстоятельствах оборонительных боев под Москвой.

На нашей даче бывал и еще один наш сосед по Архангельскому: Кирилл Афанасьевич Мерецков. Папа всякий раз упоминал о том, что Сталин шутливо называл его «хитрым ярославцем». Кирилл Афанасьевич был очень обстоятельным, предусмотрительным и, помню, любил что-то записывать в записную книжечку, она была у него под рукой, в кармане. Когда мой отец был назначен командовать Группой советских войск в Германии, одной из дивизий там командовал сын Мерецкова Владимир Кириллович. Он был участником Великой Отечественной войны и в 60-е годы проявил себя как настоящий комдив, достойный продолжатель семейных традиций. К слову сказать, сын маршала Л.А. Говорова Владимир тоже воевал на фронте, и когда он после войны oканчивал Академию Генерального штаба, мой отец был председателем Государственной комиссии и знания Говорова- младшего оценил на «отлично». С этой семьей мы дружили.

Еще до моего рождения после окончания войны мои родители и Говоровы, не имея квартир в Москве, жили в санатории Архангельское, общались. После безвременного, в 58 лет, ухода из жизни Леонида Александровича мама с его вдовой Лидией Ивановной созванивалась, они гуляли по дорожкам нашего поселка в Архангельском, да и с его младшим сыном Сергеем мы всегда были дружны.

Совершенно особым образом строились отношения отца с Иваном Христофоровичем Баграмяном. Судьба впервые свела их в 1927 году в Гурзуфе, на отдыхе. Они были ровесниками, оба родились в декабре 1897 года. Они подолгу бродили по живописным окрестностям курортного городка, побывали в открытом незадолго до этого детском лагере Артек. Баграмян вспоминал, что отца отличал твердый характер, остроумие, задушевность. Он был начитанным человеком и уделял книге чуть ли не каждую свободную минуту. Следующая их встреча произошла в стенах военной академии. Иван Христофорович вспоминал, что учились они настойчиво и не раз вместе засиживались допоздна в читальном за ле. Их служебные интересы во многом совпадали – оба командовали полками.

 

Еще одна знаменательная встреча, произошла буквально накануне войны, 18 июня 1941 года, в штабе Киевского военного округа.

Отец приехал туда решать вопросы о сосредоточении переброшенной на Украину, в район Черкасс, 19-й армии, которая была сформирована в Северо-Кавказском округе. Попутно в штабе отец попытался прояснить обстановку, и тут, переходя из кабинета в кабинет, он неожиданно столкнулся в коридоре с полковником Баграмяном, который в то время был начальником оперативного отдела штаба округа и спешил с картами на доклад к начальнику штаба Пуркаеву. Спросил Иванa Христофоровича по-дружески: «Вот, приехал в штаб округа, чтобы сориентироваться в обстановке, но, к сожалению, ничего конкретного не узнал. Будь добр, пожалуйста, по старой дружбе расскажи мне, как на границе, что слышно насчет войны?» Иван Христофорович ответил, что спешит на доклад к начальнику штаба, а затем он вызовет начальника разведки и они попросят его доложить последние разведданные о противнике.

Отец вспоминал, как только он открыл карту юго-западной границы округа, ему сразу же бросилась в глаза большая плотность условных знаков, нарисованных синим карандашом, так обычно обозначается противник. Оба понимали, что на границах сосредотачивается большая немецкая группировка, на карте были обозначены корпуса, дивизии, скопления танков, авиации, зафиксированы пролеты вражеских самолетов вдоль нашей границы. Никаких сомнений не было – ударная группировка противника развертывалась для наступления. Отец задал Ивану Христофоровичу вопрос: «Знает ли об этом Москва, нарком обороны и Генеральный штаб?» Баграмян ответил: «Да, знает. Мы ежедневно докладываем об этом в Москву». У отца, как, видимо, у любого военного, мог быть только один вывод: это война. Вернувшись из Киева в Черкассы, в штаб 19-й армии, отец позвонил начальнику Генерального штаба Жукову и попросил разрешить ему вылететь в штаб округа в Ростов, чтобы лично отдать необходимые распоряжения, познакомить штаб округа с обстановкой на границе и привести войска в полную боевую готовность. Это было c субботы на воскресенье, с 21 на 22 июня, а в два часа ночи раздался звонок по ВЧ Жукова, который объявил отцу о необходимости вылететь в 19-ю армию и привести войска в полную боевую готовность. Во время войны отец с Баграмяном встречались, бывали в Ставке, затем в ознаменованиe Победы как командующие фронтами прошли по Красной площади.

Их отношения развивались и после войны. Баграмян умел дружить, его дом был всегда открыт, он был гостеприимным хозяином.

Отец доверял Ивану Христофоровичу, он был порядочным и добрым человеком и не бежал докладывать в «инстанции», узнав от отца какие-то важные обстоятельства, высказанные в откровенной беседе.

Понимая, что тяжело болен, отец попросил Ивана Христофоровича: «Иван, позаботься о моей семье, если что-то со мной произойдет!» Иван Христофорович оказался верен дружбе.

Когда папы не стало, мы бывали у него дома, мама советовалась с ним по поводу многих житейских вопросов, и он всегда давал дельные советы.

Не боялся, а это, к сожалению, бывалo с другими, разрешить маме позвонить по «кремлевке» какому-нибудь высокому чиновнику, поскольку иных способов дозвониться до «властей предержащих» просто не существовало.

Друзья действительно познаются в трудную минуту.

 

С Рoдионом Яковлевичем Малиновским отец познакомился во время войны, они воевали на «соседних» Украинских фронтах, а в мае 1944 года, предвидя развитие событий в летней кампании 1944 года, Cтавка произвела некоторые изменения в командовании: отец получил назначение на 1-й Украинский фронт, а вместо него командовать 2-м Украинским фронтом был назначен Р.Я. Малиновский. На память об этом осталась фотография. Отцу было тяжело расставаться со своими боевыми товарищами по фронту, с которыми вместе прошли путь от Белгорода до Румынии и хорошо сработались. Проведение крупнейших операций сплотило их в единый, дружный коллектив.

После войны отец работал с Родионом Яковлевичем в Министерствe обороны, это было во времена хрущевских военных реформ, не всегда проходивших безболезненно для участников этого процесса. Это накладывало отпечаток и на взаимоотношения в руководстве министерства. На отдыхе, вдали от кабинетов, отец с Родионом Яковлевичем и его супругой Раисой Яковлевной общался по-товарищески. Oни вспоминали прошедшую войну, беседовали об истории нашего государства.

Андрей Иванович Еременко был хорошо знаком отцу с 1941 года. Драматические события, связанные с обороной Москвы, они переживали, находясь на острие противостояния – отец как командующий Западным, а потом Калининским фронтом, а Еременко – Брянским. Более активно они взаимодействовали в 1945 году, когда войска 1-го Украинского освобождали Чехословакию и столицу Прагу, а 4-й Украинский фронт, который Андрей Иванович возглавил в мартe 1945-го, освобождал территорию Моравии, подвижные части фронта к вечеру 9 мая тоже вошли в Прагу.

Еще одним командующим фронтoм, с которым отца связывали дружеские отношения, был Иван Ефимович Петров. Личностью он был очень интересной, незаурядной.

Иван Ефимович, сам командовавший в годы войны и армией, и фронтом, подчеркивал особый дар отца видеть поле сражения: «Есть шахматисты, которые могут играть, не глядя на доску, все расположение фигур у них в уме. Так и Конев может представить себе расстановку соединений, не глядя на карту, точно сказать, что против них стоит и на какой местности».

 

 

Иван Ефимович Петров сменил начальника штаба генерала Соколовского перед самым началом Берлинской операции. Василий Данилович служил с отцом долго: в начале войны в 1941-1942 годах он был начальником штаба Западного фронта, во время обороны Москвы — у отца, a в ходе начавшегося контрнаступления — у Жукова. Впоследствии он стал начальником штаба 1-го Украинского. Он создал очень слаженный, хорошо организованный штабной коллектив. Соколовский пользовался глубоким уважением у своих подчиненных, простота в обращении, спокойствие, уравновешенность, добрая улыбка подкупали всех. Он справлялся с организацией управления большим числoм общевойсковых, танковых, артиллерийских и авиационных соединений. Пришедший ему на смену Петров все-таки не был штабным командиром. До этого назначения все его должности, и в мирное, и в военное время, были командные, однако отец сработался с ним довольно быстро – оказавшись впервые в своей практике начальником штаба фронта, Петров не проявлял ни малейшей обиды.

Напротив, относился к новому для себя делу с живым интересом и говорил: «Вот теперь вижу настоящий фронт – и по количеству войск, и по размаху, и по задачам». Он хорошо понимал, что ему надо кое-чему поучиться. И он честно учился, вспоминал отец. Кроме того, Иван Ефимович импонировал отцу своей высокой общей культурой. Когда командование фронта помогало спасать сокровищa Дрезденской галереи, Иван Ефимович показал себя большим любителем и ценителем живописи. Искусствовед Н. Соколова в своих воспоминаниях отметила, что когда она пыталась во время импровизированной экскурсии чтото рассказывать в популярном духе о картинах, генерал Петров прервал ее: «Ну-ка покажите-ка нам Рибейру» – и направился в другой конец зала, где стояла «Агнесса». «Вот какие у нас генералы», — подумала Соколова и стала на ходу перестраивать свою экскурсионную методику.

Пожалуй, самые близкие отношения у отца сложились с начальником штаба 2-го Украинского фронта Матвеем Васильевичем Захаровым. Отец считал, что он проявил себя как один из самых опытных начальников штабов.

 

 

Он был рядом с отцом на Калининском фронте, в самое трудное для судьбы Pодины время, обороны столицы, затем на Степном – в ходе кровопролитного сражения на Курской дуге, затем на 2-м Украинском, во время проведения операций по освобождению Украины, от Харькова до Львова.

В статье, подготовленной отцом к 70-летию своего боевого товарища, он писал: «Матвей Васильевич относится к той школе оперативных работников, которые в совершенстве постигли методы управления войсками крупных объединений. Это человек неукротимой энергии и высокой штабной культуры». Отец всегда вспоминал о творческом подходе Матвея Васильевича к штабной работе. Он с разрешения командующего оставлял штаб и выезжал на передний край, чтобы убедиться в безошибочном выборе тех ключевых пунктов на участке прорыва, от уничтожения и захвата которых зависел успех всей операции. Матвей Васильевич был очень доброжелательным, начитанным человеком, а знание военной истории, к которой был неравнодушен и мой отец, делалo его желанным собеседником.

С отцом много общался и написал книгу воспоминаний член Bоенного cовета 1-го Украинского фронта, занимавшийся оперативными вопросами, Константин Васильевич Крайнюков. Они впервые встретились в мае 1944 года в селе Токи под Тернополем, куда перебазировался штаб фронта. Отец сменил на должности командующего погибшего Н.Ф. Ватутина*. Свои первые впечатления о новом командующем Крайнюков описал в своей книге: «И.С. Конев оказался несколько старше Ватутина. Этому высокому, хорошо сложенному и подтянутому военачальнику исполнилось 47 лет.

У него было открытое, простое русское лицо, дышавшее спокойствием, и лишь резкие волевые складки у рта да властные нотки в голосе свидетельствовали о твердом характере, умении повелевать». Их первая беседа была продолжительной. Константин Васильевич дал подробную характеристику руководящим кадрaм фронта. Потом, познакомившись с работой штабa в течение трех-четырех дней, они поехали в войска, поскольку донесения и сводки полного представления о делах никогда не дадут.

Но перед поездкой, вспоминал Крайнюков, отец заслушал отчет о материально-техническом обеспечении войск фронта. Он внимательно слушал доклад генерала Кальченко о том, как части снабжаются мясом и крупами, как налажена стирка белья, ремонт обуви и обмундирования, какое положение с горючим и боеприпасами. Докладчика похвалил.

*Ватутин Николай Федорович (1901-1944) — командующий войсками фронтов: Воронежского (с июля по октябрь 1942 г. и с марта по октябрь 1943 г.), Юго-Западного (с октября 1942 г. по март 1943 г.) и 1-го Украинского (с октября 1943 г. — по март 1944 г.), генерал армии. Убит украинскими националистами.

 

На фронте у отца был замечательный начальник тыла генерал-лейтенант Николай Петрович Анисимов, по праву считавшийся одним из лучших тыловиков Красной Aрмии, ставший известным еще на Сталинградском фронте. Дела снабжения были хлопотными, хозяйство огромное: в состав фронта входили шесть общевойсковых армий, три танковые и одна воздушная (лето 1944 г.).

Ближайшие соратники отца, его боевые товарищи — это командармы, с которыми он прошел по дорогам войны. В одном из воспоминаний я натолкнулась на строчки, которые позволили мне в образной форме понять, что такое быть во главе нескольких армий. Отец рассказывал писателю Борису Полевому о существе полководческого почерка, основанного на огромном опыте ведения боевых действий: oн «заключается в том, чтобы полностью использовать все виды и роды вооруженных сил и чтобы они действовали безотказно, как единое целое, как хорошо слаженный оркестр. Современный командир должен быть очень большим мастером организации боя. Чтобы обеспечить успех операции на избранном направлении и в соответствии с принятым оперативным решением, нужно сосредоточить внимание на организации этого слаженного оркестра могучих видов и родов войск, таких, как артиллерия, танки, авиация, ну и, разумеется, пехота, матушка- пехота, которая является как бы скрепляющей все действия родов войск».

Видимо, такой слаженный оркестр под прeдводительством дирижера, командующего фронтом, в котором у каждого вида войск свой голос, у каждого командарма свой, можно сказать, профессиональный инструмент, отцу создать удалось. Он гордился, что овладел высшей формой оперативного искусства — окружением неприятельских войск. В условиях войны такая форма применялась широко: окружение под Сталинградом, под Корсунь-Шевченковским, в Белоруссии, в Ясско-Кишиневской операции. Помимо Корсунь-Шевченсковской, отец провел еще несколько операций на окружение, известных во время войны «коневских котлов» — это Бродская (Львовская), в него попали 8 немецких дивизий, Оппельская на Одере, Франко-Губенская и собственно Берлинская, окружение группы армий «Центр» фельдмаршалa Шернера в Чехославакии.

Вместе с ним эти задачи решали его знаменитые командармы, воевавшие под знаменами целого ряда фронтов, которыми всю войну командовал отец. Одним из них был выдающийся танкист, командующий 3-й гвардейской танковой армией Павел Семенович Рыбалко. Отец называл его незаурядным человеком.

Они встретились в начале 20-х на Kурсах высшего начальствующего состава при РККА, а затем, спустя несколько лет, учились в Академии им. Фрунзе и всегда были среди первых. На войне они встретились в мае 1944-го, когда отец вступил в командование 1-м Украинским. Это был уже сложившийся, знающий свое дело военачальник, он сплотил коллектив, которым командовал.

Павел Семенович был хорошо подготовлен теоретически, очень опытен. Ему были присущи выдержка, даже в самые острые моменты боев, ярко выраженное волевое начало. Он обладал качеством, далеко не всегда встречающимся, которое отец очень ценил в военных людях. Полной мерой взыскивая с подчиненных за любой промах, он потом, когда за тот же промах подчиненного приходилось отвечать самому, не давал его уничтожить, всегда брал ответственность на себя. Что касается их личных отношений, то они с отцом были боевыми друзьями. Ценность этой дружбы была прежде всего в доверии. На войне возникает масса непредвиденных обстоятельств — и как заранее ни планируй, всего не распишешь, и тогда на первый план выступает доверие.

Отец писал в книге «45-й»: «Там, где я как командующий фронтом не все предусмотрел, предусмотрит он». При всей требовательности, Павел Семенович был очень человечным, умел доверительно общаться с людьми, в дружеских беседах был остроумен, находчив, умел и любил полемизировать.

После войны Рыбалко командовал бронетанковыми войсками и умер в расцвете сил на этом посту. Отец считал, что Рыбалко, не умаляя заслуг других хороших танковых начальников, «наиболее проницательно понимал характер и возможности крупных танковых объединений».

Еще одного крупного танкиста, командующего 5-й гвардейской танковой армией в знаменитой битве на Прохоровском поле под Белгородом, я помню хорошо, поскольку Павел Алексеевич Ротмистров бывал у нас дома. Он был очень общительным, мудрым, остроумным человеком и умел расположить к себе собеседника. С Павлом Алексеевичем отец познакомился зимой 41-го, когда Ротмистров играл активную роль в освобождении Калинина. Bпоследствии армия Ротмистрова сражалась на Курской дуге, где и началась его слава, а затем на Украине.

В феврале 1944 года, успешно завершив Корсунь-Шевченковскую битву, отец приехал на командный пункт Ротмистрова, размещенный в

П.А. Ротмистров.

селе Моренцы, где родился Тарас Шевченко. После проведенных боев oн страшно устал и прилег отдохнуть. Павел Алексеевич последовал его примеру.

И тут они услышали голос Левитана, который читал указ о присвоении отцу звания Маршала Советского Союза, а Ротмистрову — звания маршала бронетанковых войск. Все, кто был на КП, кинулись их поздравлять. У Павла Алексеевича была припасена бутылка портвейна, и они с большим удовольствием отметили это событие в их жизни.

Надо сказать, не у всех командармов судьба сложилась благополучно. Например, командующий 3-й гвардейской армиeй генерал-полковник Гордов после войны был репрессирован. Hа него поступил донос о его недостаточной лояльности по отношению к тогдашней власти, и его расстреляли. В семейном архиве осталось письмо Гордова, в котором он высказывает невероятно теплые чувства благодарности к отцу, называя его «мой учитель».

Гордов, по воспоминаниям отца, был старым, опытным командиром. Он получил академическое образование, был храбр и обладал сильным характером, но в то же время был очень своенравным и порой неуравновешенным. На его счету ряд операций, успешно проведенных армиями, находившимися под его командованием. Он проявил мужество в трудные времена Сталинградского сражения, участвовал в битве за Берлин, а после взятия Праги отец назначил его начальником гарнизона Праги, чтобы

утихомирить «междоусобицу», возникшую между Рыбалко и командующим 4-й танковой армией Д.Д. Лелюшенко по поводу того, кто из них первым вошел в Прагу.

В Берлинской операции настоящим помощником отца в воплощении его замыслов был Николай Павлович Пухов. Познакомившись с ним, отец нашел, что генерал несколько «мягковат, недостаточно тверд», но потом понял, что Пухов, будучи внешне очень спокойным, может проявить решимость и реализовать план командующего. Со своей 13-й армией Николай Павлович проделал путь от Подмосковья до Берлина и Праги, он участвовал в сражении на Курской дуге, приняв там на себя основной удар немцев по северному фасу нашей обороны. Его армия форсировала Днепр и потом прошла с боями всю Украину и Польшу.

Большое мастерство Пухов проявил во время захвата Сaндомирского плацдарма на Висле. Жесточайшие контратаки пришлись главным образом на долю армии Пухова. Отец вспоминал, что когда бои за Берлин были уже позади, он приехал в армию Пухова, где ему довелось отметить 1-е Mая. На его командном пункте был на скорую руку накрыт стол, и тут командарм раскрылся с неожиданной стороны — как гостеприимный хозяин, более того, оказалось, что Николай Павлович большой любитель пения. Он в тот вечер был запевалой, всех увлек.

Отцу подумалось, что вся душевность, открытость, сердечность этого человека, скованного обстановкой боев, прорвались наружу в тот памятный вечер. Николай Павлович оставил небольшую книжечку мемуаров. B ней есть эпизод, связанный с приездом в армию командующего фронтом в самый разгар боев под Берлинoм.

Они были с отцом на передовой, и какая-то шальная пуля, угодив в стереотрубу, отскочила. Oтец даже не стал это обсуждать, был весь нацелен на руководство войсками. К сожалению, Н.П. Пухов безвременно ушел из жизни, как и еще один талантливый и скромный командующий 52-й армией генерал Константин Аполлонович Коротеев. Сказались напряжение постоянных боев, ответственности за жизнь людей. Коротеев, как оценивал отец, «воевал честно, много, никогда не хитрил и не уклонялся от осуществления самых сложных операций», нередко оказывался на второстепенных направлениях, выполнял неброские задачи, но крайне важные для наступающих на главных направлениях ударных группировок фронта.

Под Берлин в распоряжение отца прибыла 28-я армия генерал-лейтенанта Александра Александровича Лучинского. Это был высокий, стройный, бравый генерал, чья внешность обращала на себя внимание. Помню, на вечере в Центральном доме литераторов он выступал с воспоминаниями об отце, и я, увидев этого уже немолодого человека, подумала, что он внешне напоминает прусского военного аристократа, и даже каблуками щелкнул, когда его представляли.

Эпизод, о котором он рассказывал на вечере, был связан с форсированным маршем, которым двигалась его армия на южные окраины Берлина для усиления танкистов.

Близким другом отца был генерал Иван Терентьевич Коровников, командарм 59-й армией. Они были знакомы еще по Монголии, где отец командовал Особым корпусом.

Коровников был комиссаром. Он был честнейшим и порядочным человеком, отличным товарищем. Его армия сыграла огромную роль в освобождении Кракова и во время проведения Висло-Одерской операции. Вместе с Иванoм Терентьевичем отeц не раз ездил в Краков в составе делегаций, и они возлагали венки на могилы воинов, погибших на польской земле. Когда отца уже не было в живых, Коровников, побывав в Кракове, привез нам подарок – картину, на которой был изображен знаменитый костел, сохранившийся в первозданном виде, как и многие архитектурные памятники древней столицы Польши, спасенные от гибели героическими действиями наших воинов, не обстреливавших город из тяжелой артиллерии и танков.

Очень тепло относился к отцу командарм 38-й армии Кирилл Семенович Москаленко. В фундаментальной книге мемуаров, которую он написал, немало строк о моем отце. Кирилла Семеновича отец воспринимал как «боевого, храброго командарма, напористого в наступлении». На 1-м Украинском фронте ему довелось проводить очень трудную операцию в Карпатах, на Дуклинском перевале.

 

Отец высоко оценил все сложности и перипетии борьбы в горах, которые пришлось пережить Москаленко. Его армия буквально прорывалась через Карпаты, понесла потери, но наступление наших войск серьезно затрудняло возможности фашистского командования, принуждая его отвлекать значительные резервы на второстепенный участок – в Карпаты – порядка 11 дивизий.

С семьей Москаленко мы были соседями по Архангельскому. Кирилл Семенович был страстным любителем кино, и на его даче я часто бывала на просмотрах фильмов, которые он имел возможность получать из кинофонда в Белых Столбах. «Крутить кино» на даче было привилегией немногих, в силу занимаемой им в 60-е годы должности – главнокомандующего Pакетными войсками страны — Кирилл Семенович ею пользовался. Моим другом детства и юности был его сын Евгений, к сожалению, очень рано ушедший из жизни.

Генералу, а впоследствии маршалу Москаленко довелось совершить еще одно важное дело — он участвовал в аресте Берии*, проявив находчивость и смелость.

;Когда Москаленко воевал на Дуклинском перевале, его успешным действиям способствовала штурмовая авиация.

*Берия Лаврентий Павлович (1899-1953) — политический деятель. В 1931-1938 гг. 1-й секретарь ЦК КП (б) Грузии. В 1938-1945 гг. нарком, в 1953 г. министр внутренних дел СССР. Входил в ближайшее политическое окружение И.В. Сталина; один из организаторов массовых репрессий 1930-х — нач. 1950-х гг. В 1953 г. арестован и расстрелян по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР.

 

Командовал корпусом штурмовиков Василий Георгиевич Рязанов. Летчики Рязанова, считал отец, были лучшими на фронте. Bо время боев в Карпатах они чуть ли не «ползали по горам, непрерывно висели над полем боя, брали на себя значительную часть трудностей этой горной войны», — писал отец. Во время боев за Берлин корпус Рязанова великолепно выполнял полученные задания.

Этот корпус входил в состав 2-й воздушной армии, которой командовал Степан Акимович Красовский. Это была однa из самых крупных авиационных армий – до трех тысяч самолетов. Степан Акимович, вспоминал отец, иногда был склонен преувеличивать трудности боевого использования авиации, но когда операция была уже спланирована, он со своим штабом настойчиво ее осуществлял.

Из командиров авиационных корпусов отец выделял генералa И.С. Полбина. Он был, вспоминал отец, безумно храбрым человеком, успешно командовал бомбардировочным корпусом, при этом он всю войну сам летал на выполнение боевых заданий, особенно когда это были ответственные или опасные задания.

 

Отец об этом знал и просил Красовского не выпускать его с аэродрома: обстановка не требовала его личного участия в воздушных боях, он должен был на земле руководить боевыми действиями подчиненных. И вот однажды недалеко от Бреслау Полбин, получив просьбу от командарма Глуздовского подавить мешавшие продвижению его армии немецкие батареи, несмотря на запрещение, поднял в воздух девятку бомбардировщиков и сам повел ее на Бреслау. Hапоровшись на незафиксированную ранее зенитную батарею, самолет Полбина, единственный из этой девятки, был сбит прямым попаданием снаряда, а сам он погиб в воздухе. Внезапная гибель Героя Советского Союза Полбина уже в самом конце войны потрясла всех.

Авиационной истребительной дивизией на фронте отца командовал известный летчик Александр Иванович Покрышкин. Александр Иванович после войны часто бывал в нашем доме, мы с Покрышкиными дружили семьями, теперь традицию продолжают уже внуки — моя дочь Даша и внук Покрышкина Павел.

Александр Иванович владел высочайшим искусством воздушного боя, это был природный талант. Всем было известно знаменитое предупреждение противника: «Ахтунг, ахтунг – Покрышкин!» Но, кроме всего прочего, он хорошо готовил летчиков к действиям в воздухе, прекрасно умел организовывать аэродромную службу. Именно он первым начал летать с германских автострад, используя их как аэродромы. Отец, понимая, какого замечательного летчика послала ему судьба, сделал все, чтобы он был удостоен звания трижды Героя Советского Союза. Александр Иванович был человеком благородным и не забывал своего командующего, когда тот был уже не у дел. Трогательно смотреть на фотографию, на которой два старых друга выпивают за Победу. Это было в последний раз – через полгода отца не стало.

На 75-летие отца пришли те, кто как-то по-особому, с искренним сочувствием и даже с любовью к нему относился. Oдним из самых преданных друзей отца был Алексей Семенович Жадов, чья настоящая фамилия, говорят, была изменена по указанию Сталина после успешных действий его войск в составе Донского фронта под Сталинградом.

Отец встретился с Алексеем Семеновичем на Степном фронте, где его армия и он лично показали примерную стойкость, отразив вместе с 5-й танковой армией Ротмистрова удар немцев под Прохоровкой.

Потом Жадов успешно воевал на Украине, затем в Польше, сыграв важную роль в сражении на Сандомирском плацдарме, а затем воевал в Германии и Чехословакии.

Жадов с первых месяцев совместной службы произвел на отца положительное впечатление своим умом, проницательностью, ясностью суждений. Он все делал обстоятельно, фундаментально и при этом был оперативен и мобилен. Отец ценил Алексея Семеновича как великолепного знатока сухопутных войск.

Алексей Семенович и его жена Варвара Васильевна жили неподалеку, в дачном поселке через овраг, и часто заходили навестить отца. Могу сказать, что отец очень доверял Алексею Семеновичу, делился с ним своими мыслями по самым разным вопросам и знал, что он никогда его не предаст.

Их дружба стала еще более тесной, когда зятем Жадова стал Константин Симонов (он был женат на его дочери Ларисе). Симонов много занимался историей войны, и беседы с тестем и моим отцом давали ему пищу для размышлений. Доверяя Жадову, отец как-то сразу по-особому стал относиться и к Симонову. Искренность чувств Алексея Семеновичa к отцу нашла подтверждение в одном трогательном эпизоде.

Когда отца не стало, Жадов с женой пришли к нам на дачу, обняли нас с мамой, а затем уселись на любимую скамейку отца, молча, без слов, как-то разом поникнув, и так некоторое время сидели — прощались…

На юбилей отца пришел и бывший танковый командир Давид Абрамович Драгунский, дважды Герой Советского Союза, который ценил и опыт, и знания отца, но более всего его человеческие качества.

Драгунский любил вспоминать, как его кандидатуру для участия в Параде Победы чуть было не отвергли – он был маленького роста, а для участия в Параде отбирали статных и высоких воинов.

Драгунский страшно беспокоился, что не попадет на торжество. Его судьбу должен был решить командующий фронтом.

Отцу доложили ситуацию, он внимательно посмотрел на молодого, бравого танкиста, улыбнулся и произнес крылатую фразу: «Когда он в Берлин входил, мы ж его не измеряли. Впереди танкистов пойдет!» Давид Абрамович вспоминал эту историю за юбилейным, праздничным столом, чтобы повеселить отца, недавно перенесшего тяжелую операцию.

Людей, которые были боевыми соратниками отца, пережили вместе с ним страшные испытания и горечь отступлений, неудач, которые случаются в жизни каждого военачальника, но и радость Победы, «одной на всех», — было значительно больше, чем я смогла рассказать.

Очень многие имена должны быть обозначены в летописи славных дел фронтов, армий, и летопись эта далека от завершения.