Вы здесь: Главная  После войны... Прощание с эпохой Сталина |
После войны... Прощание с эпохой Сталина
Всех нас ожидала другая жизнь, в столице. Сталинский век завершился.
Меня многие спрашивают о встречах отца со Сталиным. Попытаюсь сказать об этом на основе надиктованных отцом воспоминаний и рассказов, сохранившихся в моей памяти. Значительной вехой был 1937 год, трагичный для жизни армии. Летом 1937 года отца срочно вызвали в Москву. В это время проходила партийная конференция Белорусского военного округа, командующим которым был И.П. Уборевич, как известно, он был расстрелян как враг народа. Отец командовал в БВО дивизией, и притом, и это многие знали, Уборевич с симпатией относился к молодому комдиву. В такой угрожающей обстановке, после ареста Уборевича, срочный вызов в Москву по приказу наркома обороны Ворошилова порождал тревожные мысли. К тому же цели вызова отцу по телефону не объяснили, а только добавили: «Захватите с собой пару белья, больше ничего не берите. Все указания получите в Москве». В Москве, прямо с вокзала, отца привезли в наркомат, где К.Е. Ворошилов сообщил ему о назначении военным советником Монгольской народной армии.
«Сегодня, — сообщил Ворошилов, — состоится заседание Политбюро, и я доложу о вашем согласии отправиться в Монголию». Причины столь неожиданного для отца назначения имелись: он хорошо знал Дальний Восток, воевал в Забайкалье, где в годы Гражданской войны шли бои с атаманом Семеновым*, а впоследствии с генералом Дитерихсом*. После состоявшегося решения Политбюро отца вызвали в Кремль к Сталину. Он лично объяснил обстановку, складывающуюся в Монголии, подчеркнув, что в связи с наступлением японцев в Маньчжурии у них подготовлен план захвата МНР и ликвидации завоеваний монгольской революции. И, завершая беседу, добавил: «Товарищ Конев, задача советских войск – не допустить захвата Монголии японскими войсками, не допустить выхода японцев к границам Советского Союза в районе озера Байкал, не дать им возможности перерезать нашу железнодорожную дальневосточную магистраль».
Разговор со Сталиным произвел на отца глубокое впечатление. Он осознал политическую, а не только военную значимость поставленной перед ним задачи и свою ответственность за ее выполнение, доверие Сталина. Это было тем более значимо, если учесть обстоятельства репрессий в армии, а также очень хорошие, деловые отношения отца с арестованным Уборевичем. Думаю, отъезд в Монголию в 1937 году спас отца от вполне вероятных обвинений и репрессий.
Поставленные задачи войска 57-го Особого корпуса, которым командовал отец, в Монголии выполнили: ни один солдат, ни китайский, ни японский, на землю МНР не вступил. Ну а дальше войскам предстояло зимовать. А зима в Монголии тяжелая: степь, холода, мороз до 40 градусов, ветры, мало снега, ни топлива, ни стройматериалов не было, все приходилось ввозить из Советского Союза за несколько сотен километров. Все это потребовало от командования корпуса огромной, напряженной организационной и хозяйственной работы. Летом 1938-го отца вызвали с докладом на Главный военный совет. Отцу предстояло рассказать о том, как удалось выполнить поставленные задачи, в каком состоянии вверенные ему войска, какие трудности испытывают, какова их боеготовность. Время доклада ограничено не было, он выступал примерно минут 45. После этого отца пригласили на обед к Сталину. На нем присутствовали почти все члены Политбюро. Обед, вспоминал отец, проходил в дружеской обстановке. Сталин обстоятельно его расспрашивал, интересовался подробностями, даже частными, касающимися быта комсостава и обычаев монголов. Отец рассказывал обстоятельно, со знанием дела.
*Семенов Григорий Михайлович (1890-1946) — организатор и руководитель белого движения в Забайкалье, атаман казачьих войск, генерал-лейтенант.
*Дитерихс Михаил Константинович (1874-1937) – генерал-лейтенант. Командовал сибирской армией у генерала Колчака, затем Восточным фронтом (1919), с 1922 г. – в эмиграции.
Рассказал и о том, что командиры целый год находятся в Монголии без семей, жилья там нет, привезти семью некуда. Эту проблему надо решать, руководство должно позаботиться о том, чтобы привезти семьи, обустроить их быт, членов семей можно привлечь к выполнению целого ряда обязанностей, например к той же работе военторга. А пока, продолжил отец, все приходится делать самим: «Я вот, будучи командиром корпуса, сам себе стираю белье, мою полы и выполняю другую домашнюю работу».
Его слова не остались без внимания. «Что же вы предлагаете? Какой нашли выход?» — спросил Сталин. «Есть выход, товарищ Сталин. Надо создать в гарнизонах банно-прачечные отряды, ввести в систему бытового обслуживания женщин ». «Что ж, — ответил Сталин, — «правильно». И действительно, для Особого корпуса в Монголии мобилизовали из центральных районов около трех тысяч девушек. Правда, довольно скоро все вышли замуж и вновь пришлось обращаться за помощью. На отца произвела большое впечатление простота обстановки, которую он наблюдал во время обеда у Сталина. Никто не разносил еду, она стояла на большом столе.
*Чойбалсан Хорлогийн (1895-1952) – один из основателей Монгольской народной революционной партии (1921) и руководитель монгольской народной революции. Премьер-министр МНР с 1939 г. Маршал МНР.
Каждый подходил и брал себе еду сам. Отец отметил очень внимательное и дружественное отношение Сталина к тем, кто сидел за столом. В спокойной беседе затрагивались очень важные проблемы, которые не были решены на официальном заседании.
Отец вспоминал, что неофициальные встречи со Сталиным «сообщaли ему огромный заряд энергии». Его также поразили простота быта Сталина, его умение расположить к себе людей и вызвать их на откровенность.
Еще одна важная встреча со Сталиным происходила в Москве в марте 1939 года на XVIII съезде ВКП(б). На этом съезде отец был избран кандидатом в члены ВКП(б). Это было знаком высокого доверия Сталина к командарму Коневу, которого он продвигал как крупного военного руководителя оперативного уровня.
О роли Сталина в войне отец очень много беседовал с писателем К. Симоновым. Он очень часто бывал у нас в доме в середине 60-х годов, когда отец готовил к публикации свои мемуары для журнала «Новый мир».
Симонов в то время работал над документальной книгой «Сталин и война», которую не успел завершить. Им была собрана объемистая папка самых разных материалов на эту тему – заметок, писем, выписок из книг, а также записей бесед с военачальниками, в том числе и с моим отцом. Беседы эти были очень откровенными, что объяснялось глубоким уважением и доверием отца к Симонову, высокой оценкой его знаний по истории Великой Отечественной войны. Они были опубликованы с небольшими сокращениями в 1988 году. В воспоминаниях отца есть любопытный эпизод, связанный со Сталиным, о котором он впервые поведал именно Симонову. До войны, рассказывал отец, он безгранично верил Сталину, находился под его обаянием.
Разочарования и сомнения возникли в начале войны. В первые дни войны, в первые ее недели отец почувствовал, что происходит что-то не то, ощутил утрату привычного волевого начала, которое исходило от Сталина. А второй раз — в страшно напряженной обстановке боев под Москвой, ощущение от растерянности Сталина было очень сильным. Несмотря на обращение командования Западного фронта и явную необходимость такого решения, Сталин не согласился на своевременный отвод войск нa Можайский рубеж, а потом, когда развернулось немецкое наступление и обстановка стала крайне тяжелой, почти катастрофической, Сталин тоже растерялся. Именно тогда он позвонил на Западный фронт с почти истерическими словами о себе в третьем лице: «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек, вся его ошибка в том, что он слишком доверился кавалеристам; товарищ Сталин сделает все, что в его силах, чтобы исправить сложившееся положение».
А когда на Западный фронт приехала комиссия во главе с Молотовым и попыталась свалить всю вину за окружение нескольких армий в районе Вязьмы на военных и объявить их ответственными за создавшееся положение, у отца возникли ощущения, что Сталин не соответствует тому представлению, которое у него сложилось, представлению о ком-то бесконечно сильном. В тот момент это был растерявшийся человек и во многом виновный. Но заниматься выявлением чьей-либо вины было не время, настаивал отец в беседе с Симоновым. В обстановке вакуума власти, растерянности надо было возмещать своими волями отсутствие воли сверху и делать все возможное для спасения положения. И отцу пришлось принимать очень ответственное решение – отводить войска на гжатский рубеж обороны без санкции сверху. Позднее это решение было утверждено Cтавкой.
Когда отец готовил свои мемуары к публикации, он задумывался о том, что обязан оценить в войне роль Сталина, с которым ему приходилось неоднократно встречаться и в официальной, и в неофициальной обстановке. Но он прекрасно понимал, что публикация главы о Сталине в книге мемуаров потребует согласований в ЦК КПСС. Была написана соответствующая записка с просьбой разрешить публикацию. Ответ на нее был устный: «Пока подождите, Иван Степанович. Не время…» Материалы этой части книги были опубликованы после смерти отца в 80-е годы, в дополненном издании книги воспоминаний «Записки командующего фрoнтом».
Отец в своих воспоминаниях о встречах со Сталиным в годы войны описывал разные аспекты происходящих в его кремлевском кабинете событий. Любопытны его замечания об атмосфере докладов в Ставке. Члены Государственного Kомитета Oбороны, присутствуя на докладе, обычно сидели за столом заседаний, обменивались мнениями, но, как правило, никаких вопросов докладчикам не задавали.
Если Сталин обращался к ним с каким-нибудь вопросом, они высказывали свои суждения, но никаких непосредственных указаний, кроме Сталина, никто не давал. Сам Сталин, выслушивая доклады, обсуждая планы операций и принимая соответствующие решения, обычно к столу не подсаживался; он ходил по большому кабинету, дымя трубкой. Сталин курил много. Другим также не возбранялось курить в его присутствии, а на столе всегда лежали коробки с папиросами.
Все присутствовавшие докладывали стоя. При этом обстановка не давила на них, вспоминал отец. Та скованность, то стояние навытяжку перед Сталиным, которые часто изображались в фильмах о войне, не имели ничего общего с действительностью.
Сталин в присутствии командующих выслушивал доклады и давал поручения своим ближайшим сотрудникам, работавшим в Ставке. Все они понимали Сталина с полуслова: это был хорошо сработавшийся коллектив, длительных объяснений и пережевывания одного и того же им не требовалось. Сталин умел хорошо излагать свои мысли и был лаконичен.
Oдной из характерных особенностей Сталина как Верховного Главнокомандующего было умение выслушать доводы разных сторон, участвующих в споре, и принять в итоге взвешенное решение. Например, зимой 1942 года, когда отец командовал Калининским фронтом, Генштаб внес предложение спрямить линию фронта, в результате контрнаступления под Москвой на карте были видны причудливые изгибы. Кто-то из штабистов высказал идею ликвидировать выступы, выровнять фронт, выкроить одну-две армии и сформировать из них резерв. Сталин для обсуждения этой проблемы вызвал в Ставку нескольких командующих: П.А. Курочкина (Северо-Западный фронт), Г.К. Жукова (Западный фронт) и отца (Калининский фронт). На первый взгляд предложение Генштаба было выгодно – войска высвобождались в резерв: Сталин не принял решения без ведома командующих фронтами. Первым заслушали Курочкина, который согласился с мнением Генштаба. Потом Сталин спросил отца. «Нет, товарищ Сталин, я не согласен с этим предложением. Если мы проведем его в жизнь – немец будет только доволен». «Почему доволен?» — спросил Сталин с интересом. Отец объяснил, что, спрямив линию фронта, можно сэкономить некоторые силы, но пока фронт не спрямлен, силы немцев растянуты — они не смогут создать ударную группировку и нанести новый удар по Москве.
Потом высказался Жуков, который решительно возражал против ухода войск с образовавшихся выступов. В процессе дискуссии приводились доводы и «за», и «против», Сталин очень внимательно выслушал всех и в итоге принял решение не отводить войска. Позднее данное решение оправдало себя: в сложной обстановке осени 1942 года, когда шли бои под Сталинградом, конфигурация наших фронтов приковывала к себе большие силы противника.
Однако у отца были и другого рода воспоминания, и потому, диктуя главу о Сталине, он призывал читателя рассматривать роль Верховного в войне непредвзято, со всеми ее положительными и отрицательными сторонами.
Некоторые встречи со Сталиным были очень напряженными, особенно в тяжелые дни на фронте, рассказывал отец. Дело доходило до резких вспышек гнева. Бывало и так, что Сталин выслушивал доклады командующих с откровенным неудовольствием и раздражением, особенно если их точка зрения расходилась с его представлением. Так, например, в начале осени 1942 года Сталин вызвал в Ставку Жукова и отца, так как нужно было принять решение о выделении с Западного и Калининского фронтов резервов для защиты Сталинграда. Оба командующих понимали, что снимать войска с фронта и перебрасывать под Сталинград нельзя. Против Западного и Калининского фронтов немцы держали крупную группировку, которая за весь период боев под Сталинградом не уменьшилась ни на одну дивизию. Поэтому риск ослабления наших фронтов был недопустим – немцы могли в любое время нанести удар на Москву.
Решительное сопротивление двух командующих вывело Сталина из равновесия. Сначала он выслушивал доводы, спорил, доказывал, а потом оборвал разговор в крайнем раздражении: «Отправляйтесь!» И Жуков, и отец понимали, что их сопротивление могло грозить отставкой, а может быть, и чем-то худшим, но никакие угрозы не могли заставить их согласиться на изъятие резервов с их фронтов, они не могли поставить под угрозу Москву, это была мера их прямой ответственности. Вдвоем они вышли из кабинета и остались в приемной. Прошло какое-то время, и к ним вышел один из членов Государственного Kомитета Oбороны. Спросил: «Ну как? Передумали? Есть у вас что-то новое, чтобы доложить товарищу Сталину?» Они ответили: «Нет, не передумали и никаких других соображений не имеем». Еще дважды к полководцам выходили люди с аналогичным вопросом, и еще дважды они отвечали, что новых предложений не имеют.
Наконец Сталин снова вызвал командующих и, отпустив несколько нелестных замечаний об их упрямстве, заявил: «Ну что же, пусть будет по-вашему. Поезжайте к себе на фронты».
Во время подготовки Берлинской операции в начале апреля 1945 года встреча отца и Жукова со Сталиным пpоходила совсем в другой атмосфере. Сталин, как вспоминал отец, держал себя очень сдержанно, был спокоен, уверен в себе, не язвил, что нередко бывало с ним в былые времена. Напротив, он с большим вниманием выслушал их предложения и поставил главный, впрочем, риторический вопрос: «Кто будет брать Берлин?» И все же важно, что Сталин на заключительном этапе войны хотя и выказывал себя человеком внешне весьма компетентным в вопросах оперативного искусства, на самом деле им не был. Как рассказывал отец, «его знания были поверхностными, и подлинной глубины понимания оперативной обстановки он не проявлял». Вместе с тем в общей стратегической обстановке Сталин разбирался обстоятельно, быстро улавливал происходящие перемены.
К концу войны у него все более проявлялась уверенность в своих суждениях и выводах по чисто военным вопросам, a вместе с нею и большее спокойствие. Он все реже навязывал командующим свои собственные решения по частным вопросам — наступайте так, а не эдак. Однако Верховный очень тщательно рассматривал вопросы, связанные с количеством войск, вооружением, которые просил тот или иной фронт. Здесь он спорил достаточно компетентно, знал общий состав вооруженных сил и возможности, из которых ему приходилось исходить.
В материалах о войне, касаясь взаимоотношений Сталина с командующими фронтами, К. Симонов высказал мысль о том, что они менялись: сравнивая эти взаимоотношения на разных этапах, можно проследить изменения в психологии самого Сталина. В 1937 году Сталин считал, что любые кадры под его руководством сделают все. Потом, в войну, стало очевидно, что это не так – далеко не каждый может стать по его велению стратегом. Сталин как Верховный был непосредственным начальником командующих фронтами, они были его прямые подчиненные. Во время войны, пишет Симонов, это было его собственное ведомство. Он не давал их в обиду, умел заставить их уважать, склонен был принимать меры, чтобы поднять их авторитет. Если кто-то из командующих мало считался со своими членами военных советов (Булганин, Хрущев, Каганович, Жданов), а они были представителями партии в войсках, Сталин относился к этому спокойно.
«Пока пусть, придет время, в два счета укоротим». Сталин и не думал, что полководцы и после войны останутся или должны остаться для общества фигурами того ранга, которыми их сделала война. Он сознавал полноту и силу своей власти для того, чтобы, когда понадобится, поставить их на место или отправить в какой-нибудь отдаленный военный округ. Рассказывая о Сталине, отец всегда оговаривал, что не претендует на полноту оценок всей его деятельности. Он касался преимущественно военного периода, причем размышлял о каких-то чертах его характера на основе опыта и личных встреч и разговоров с ним в качестве командующего фронтом. Что касается оценок 37-го года в жизни страны и роли Сталина в этот период, отец высказался довольно лаконично в той же рукописи, представленной в ЦК: «Прямая ответственность Сталина за уничтожение значительной части наших командных кадров в период 37-38 годов не подлежит сомнению. В такой же мере не подлежит сомнению и его прямая ответственность за неправильную оценку военно-политического положения перед войной, в результате чего, несмотря на целый ряд сигналов и предупреждений, отвергнутых Сталиным, мы вынуждены были начать войну в дорого нам обошедшейся обстановке внезапности».
