Вы здесь: Главная  Дом |
Дом
Настоящий дом появился у отца спустя два года после окончания войны. До этого они с мамой жили в военном санатории «Архангельское», выстроенном еще в 30-е годы на территории усадьбы князей Юсуповых. Земля под строительство дома в сосновом лесу на берегу реки Вороний брод, действительно очень мелкой, так что ворон вброд перейдет, находилась вблизи бывшей княжеской деревни Воронки, она была главной наградой отцу за успешные действия на войне.
Отец задумал строить свой собственный дом на имевшиеся у него денежные средства. Тут не обошлось без советчиков, подсказывавших, что общие комнаты должны быть большого размера, чтобы принимать высоких гостей.
Размах строительства заставил eго пересмотреть задуманное и в конце концов передать почти построенный дом государству. При этом отец относился к этой государственной даче на принадлежавшей ему земле с любовью, она стала «его домом, его крепостью», его семейным гнездом.
С архитектурной точки зрения, строение было очень красивым.
Папа как-то раз стал мне рассказывать о форме дома-корабля: расширенный вдоль основной оси двумя приделами залов, одного закругленного — передняя палуба, другого квадратного, с открытыми балконами и бельведером, завершающимся деревянным шпилем, как мачта с флагштоком, он всегда был выкрашен белой краской и действительно напоминал корабль. В доме был чердак, куда можно было подняться по крутой винтовой лестнице, там хранилось множество ненужных вещей, с которыми было жаль расстаться, а затем, открыв дверь, можно было выйти на балкон бельведера, откуда открывался живописный вид. Ha даче был цокольный этаж, гдe была устроена кухня со всякими новинками бытовой техники того времени, вроде немецкого двухдверного холодильника, а также бильярдная (к этой игре отец пристрастился после войны). В доме были две очень красивые парадные комнаты с высокими овальными окнами. Одна из них, с дубовыми панелями и потолком, была столовой, украшенной потрясающей красоты камином из изразцовой плитки шоколадного цвета и дверками из слюды.
Эти дверки я в детстве пыталась проковырять, такими хрупкими они казались. В комнате, украшенной лепниной, была гостиная, там стоял рояль, а третья комната, выходившая окнами на площадку перед домом, служила кабинетом. В ней находились шкаф, забитый книгами и старыми журналами, среди которых попадались экземпляры 30-40-х годов, и стол, за которым отец работал. Вокруг дома росло множество сосен, это был настоящий лес. Легко понять, что отцу, рожденному в лесистой северной России, этот ландшафт был особенно приятен, поэтому он и не пытался его облагородить.
Путешествия по этому лесу вместе с отцом – дорогие воспоминания детства. Мы неспешно протаптывали тропинку между ягодниками, папортниками, а нередко и в зарослях крапивы. Mама в таких случаях надевала на меня ужасные сатиновые шаровары, чтобы «не жгло». Папа научил меня разбираться в грибах, рассказывал об обитателях нашего леса — у нас было дупло, где белка регулярно мастерила себе жилье, научил отличать ягоду костянику, которaя сейчас, наверное, уже не водится в Подмосковье, от волчьей. Самым любимым маршрутом была дорога через узкий деревянный мостик над оврагом в деревянную баню, которую построили одновременно с домом, но топили редко, и вскоре она приобрела заброшенный вид: бревна почернели, окна были затянуты паутиной. Когда темнело, поход туда, на окраину большого участка, по шаткому мостику был любимой «страшилкой» моего детства.
Почти одновременно с завершением строительства дома в 1947 году папа посадил яблоневый сад. Помогал ему мой дед Василий с материнской стороны. Саженцы привезли из Мичуринска, и они хорошо прижились. Вид молодого, бодро растущего сада приносил отцу огромное удовольствие, он даже сфотографировал его и хранил в архиве этот снимок. Когда сад окреп и стал плодоносить, отец всегда с нетерпением ждал того весеннего утра, когда почти одновременно все яблони раскрывали свои бело-розовые соцветия.
Я же запомнила этот сад в двух обличьях: весеннем, окутанным дымкой тумана, абсолютно романтическим, и осенью, когда разноцветные яблоки – зеленая антоновка, яркомалиновый пeпин-шафран, розовополосатый штрифель, — как мозаика устилали папину зеленую плащ-палатку, на которую мы ссыпали созревшие плоды. Он любил работать в саду: что-то вскопать, порыхлить, подрезать, благо садовый инструмент у него был первоклассный. На его 60летие один из друзей подарил замечательный набор инструментов, который мне запомнился, так как был размещен в большом ящике, обитом синим бархатом, этот ящик потом достался мне для хранения игрушек.
Папа очень хотел, чтобы я не выросла «белоручкой», как он выражался, и решительно приобщал меня к занятиям в саду. Я делала это послушно, но без вдохновения – гораздо больше меня привлекали книжки из отцовской библиотеки. Он никогда не запрещал мне чтение каких-то «взрослых» книг.
Я еще школьницей прочитала Бунина, Куприна, Стефана Жеромского, долго одолевала романы Бальзака — папа приобрел полное его собрание (24 тома) и с удовольствием перечитывал. С мамой они обсуждали истории, связанные с судьбой писателя, его любовь к Эвелине Ганской. В то же время отец как член ЦК получал книги по закрытому «спецсписку», в основном это была литература так называемой антисоветской направленности, произведения запрещенных для издания в СССР политиков, философов, писателей.
Правда, главным «поставщиком» запрещенных книг была моя старшая сестра Майя, которая была филологом, переводчиком, но самое важное — что у нее была масса друзей из диссидентствующего круга Москвы, а у них в свою очередь много знакомых за рубежом.
Папа из рук Майи получил книгу следователя Соколова о расстреле царской семьи, потом «Доктора Живаго» Пастернака, «В круге первом » Солженицына. Оценки отцом этих книг разнились. Соколова ему было читать интересно, а вот по поводу Солженицына у них с Майей были страшные споры, которые заканчивались на повышенных тонах.
Я благодарна сестре за то, что она помогла мне полюбить поэзию, воспринимаемую тогда моими ровесниками очень остро, поскольку в литературу вошло новое поколение, оценивавшеe в поэтической форме свою эпоху, нередко с критической точки зрения.
Oни делали это талантливо, экспрессивно и публично – на поэтические вечера Рождественского, Евтушенко, Ахмадулиной в Политехническом музее собиралась масса народа.
Cестра Майя сумела научить меня радоваться слову, «вкусности» фразы. Ей очень хотелось, чтобы я смогла почувствовать, какой талантливый, не ходульный, не агитпроповский поэт Маяковский, которого мы «проходили» в школе. Был извлечен из папиной библиотеки редкий однотомник Маяковского. Майя помнила наизусть многие строчки из «Живаго»: «Свеча горела на столе, свеча горела». После этого мне захотелось прочитать и весь роман. Но главной книгой, с которой нам всем удалось познакомиться в иностранном издании, было «Собачье сердце» Булгакова. Меня, школьницу 11-го класса, книга потрясла. С отцом мы ее не обсуждали, мне показалось, что он не хотел делиться со мной возникшими после ее прочтения мыслями, но ни спорить, ни возмущаться не стал.
Отец, зная о любви Майи к литературе, пытался доставать ей редкие издания, поскольку получал их из книжной экспедиции Совета Министров, по списку. Так в доме появились книги Б. Пастернака и М. Цветаевой из серии «Библиотека поэта». Круг чтения отца был очень широк, он был книгочеем. Еще в детстве он получил из рук земского учителя за хорошее поведение и успехи в учебе гоголевского «Ревизора», и дальше на протяжении всей жизни книги его сопровождали.
Он собрал небольшую, но очень хорошую библиотеку еще до войны, но после того как уехал из Ростова на фронт, она осталась в оккупированном немцами городе, и ее так и не удалось найти. Во время войны отец возил с собой несколько исторических и художественных книг – любимого Толстого, книжку Суворова «Наука побеждать», том Пушкина, например, «Полтаву» он знал довольно неплохо. Построив дом, папа стал заново собирать библиотеку. Нельзя назвать это системным собирательством, поскольку были в ней и труды философов, историков, масса книг из серии «Литературные памятники», к которым отец испытывал всегда стойкий интерес. Читал он внимательно, на полях нередко оставлял карандашные пометки. Меня не переставала удивлять его способность вникать в материалы разного профессионального свойства. Это касается прежде всего периодики – были журналы военно-технического и военно-исторического характера и, конечно, толстые, художественно-публицистические — «Новый мир», «Иностранная литература », «Октябрь», иногда «Нева». При этом папа находил какие-то интересующие его материалы и в «Рыболове-спортсмене», и в журнале «Здоровье», и в
«Огоньке». Я даже шутила — поедатель информации.
Награжденный природой аналитическим умом, отец действительно поражал умением извлекать полезную, порой неординарную информацию из совершенно усредненных, даже протокольных изданий. Он умел читать между строк, сравнивать, улавливать скрытые подтексты.
Это было особенно важно в условиях информационного голода, в котором он находился в последние годы. Когда-то один известный английский политик и писатель заметил, что человеку, вошедшему однажды в коридоры власти, бывает трудно, если он вынужден их покинуть.
Отец в течение почти всей своей жизни находился на острие политики, в этих самых «коридорах», он много знал, видел, был знаком с теми, кто делал историю. Ощущение причастности к этой сфере жизни было для него естественным. Во второй половине 60-х годов ситуация изменилась. О том, что происходит в стране и мире, отец узнавал теперь из газет, по радио, из новостей телевидения. Закрытого «ТАССа», из которого прежде он черпал многие сведения, ему уже не присылали, хотя он оставался членом ЦК.
Чтение периодики, конечно, подпитывало его неугасающий интерес к политической жизни, но все это было недостаточно, и, помню, папа стал ловить «голоса ». Он включал свой старый ламповый радиоприемник «Сименс» и слушал новости по «Голосу Америки», «Би-би-си», иногда «Немецкую волну», чей стиль ему нравился гораздо меньше.
Отец по своей природе был интеллектуалом и постоянно нуждался в духовной пище. Думаю, что его интерес к таким личностям советской культуры, как Твардовский, Симонов, Полевой, А. Яшин, был не просто вежливой реакцией на их стремление лучше узнать, а потом написать о войне, получив в его лице хорошего рассказчика. Он был продиктован его собственным тяготением к духовному общению с такими людьми, радостью от заинтересованного восприятия его мыслей.
Я всегда с удовольствием слушала рассказы отца. Не скажу, что вникала в суть баталий или перипетии политической борьбы, о которых он повествовал, но манера и энергетика рассказчика, магнетизм личности завораживали.
Как-то раз я услышала записанную на пленку речь отца в освобожденном Львове в 1944 году. Он говорил без бумажки, речь его была проста и сводилась, в общем, к поздравлениям, но интонация производилa впечатление хорошо выстроенной ораторской речи. Он выступал на разных митингах, собраниях, умело удерживая внимание аудитории, в его кабинете на столе лежала выписка из указа Петра I, который запрещал своим подданным говорить по бумажке.
Но самое главное – он был прекрасным рассказчиком в частных беседах, дома, когда приходили гости. Помню, как он увлек своим темпераментным рассказом о взятии Берлина прекрасного артиста, диктора Юрия Левитана*, чей глубокий голос был знаком во время войны каждому, именно он озвучивал все указы Ставки и Верховного Главнокомандующего. Папа с Левитаном уединились в кабинете, вели неспешную беседу, мама угощала мужчин чаем, они испытывали огромное удовлетворение от общения, на память о котором осталась фотография.
*Левитан Юрий Борисович (1914-1983) – диктор Bсесоюзного радио (с 1931 г.), народный артист СССР, читал важнейшие официальные сообщения в 1941-1945 гг.
Язык отца был образный и вполне грамотный. Он использовал в речи народные пословицы, строчки из песен, даже держал под рукой на книжной полке академическое собрание русских пословиц и поговорок, но прибауточной образностью не злоупотреблял. Ему не нравилось «щукарство», и когда на партийных пленумах, чтобы понравиться Первому секретарю, кто-то начинал изъясняться в подобной манере, отец с презрением замечал: «Щукарь и есть», имея в виду колоритного героя шолоховской «Поднятой целины». Искусственное заигрывание с народом отцу претило, он считал, что народ нужно «облагораживать», а не подстраиваться под него, применяя «низкую» лексику. Как вспоминала мама, во время войны в штабе отца ненормативная речь звучала редко. Хотя ругаться отец умел, мама даже говорила: «Как же красиво он ругался!» А когда журналисты допытывались, как именно это может быть, она отвечала: «Та-a-a-к!.. Oн знал кого и как ругать».
Когда отцу нужно было выступать по заранее заявленному поводу, он тщательно готовил материал, любил прочитать написанное вслух маме, мне или старшей сестре, у которой, как у отменного литературного редактора, былa прерогатива — править его тексты.
Однажды в очередную годовщину Победы отец должен был выступать перед артистами МХАТа с воспоминаниями. Секретарем парторганизации театра тогда была известная актриса Ангелина Степанова, бывшая женой писателя Александра Фадеева, с которым папа познакомился еще в Гражданскую. Артистам живое, эмоциональное выступление очень понравилась.
После окончания встречи Степанова подошла к отцу и спросила: «Иван Степанович! Откуда вы родом? У вас такой красивый, правильный язык». Отец ответил: «Моя родина там, где не было крепостного права и не ступала нога завоевателей. Мы сохранили свободу и вольность языка славян, которые жили под Великим Устюгом».
Можно лишь сожалеть, что мы крайне редко что-то записывали из рассказов отца дома, за столом, вокруг которого собиралась вся наша семья. Было заведено, что все мы, в том числе папины дети от первого брака – Майя и Гелий, собирались вместе на даче по воскресеньям, опоздания не приветствовались, а уважение к хозяйке дома даже не обсуждалось.
Сразу после войны отец сказал своим детям: «Вот хозяйка, живите вместе с нами, я буду только рад, но уважайте ее. Если вас что-то не устраивает – уходите».
Сестра Майя с мужем Володей Сусловым жили с отцом и мамой в одной большой казенной квартире на Грановского довольно долго. А Гелий, который встретил свою любовь, красивую и талантливую девушку Ирину из ансамбля народного танца И. Моисеева, ушел с нею жить к своей матери Анне Ефимовне. На дачe по воскресеньям собирались все, а после появления внучек, старшей Елены от сына и младшей Анны от дочери, они подолгу оставались с нами за городом. Это было счастливое время единения всей нашей семьи. Традицию мы поддерживаем и сейчас: собираемся вместе по всяким семейным поводам, ходим на могилу отца и деда на Красной площади.
Довольно странно, но, может, в этом есть какая-то закономерность, но у нас в роду, за исключением Гелия, рождались одни девочки: дочери Майя и я, внучки Елена, Анна и моя дочь Дария, правнучки Майя-младшая и Таисия.
Есть у нас даже своеобразная домашняя «реликвия» — покрывало из черной овчины, на котором учились ползать и ходить все наши девочки.
Воспоминания о стaршей сестре и брате написаны для этой книги моими племянницами Анной и Еленой. У них обеих сложился свой путь в жизни. Они, как и их дед, умеют быть полезными людям. Елена работает в международной организации, которая осуществляет помощь пострадавшим в годы войны от фашизма, Анна руководит туристической компанией.
Моя дочь Даша появилась на свет, когда отца уже не было в живых. Я после ее рождения училась в аспирантуре МГУ, защищала диссертацию, поэтому много сил в ее воспитание в детстве вложила моя мама. Училась Даша легко и oкончила школу с медалью. Встал вопрос о ее дальнейшем образовании. Мне, конечно, хотелось, чтобы она связала свою судьбу с изучением какой-нибудь гуманитарной науки, а мой муж, врач по специальности, у которого вся семья тоже медики, мечтал, чтобы Даша продолжила семейную традицию и выбрала медицину. Дашино взросление пришлось на времена горбачевской перестройки, она видела, как стремительно менялась жизнь, в обществе стали формироваться новые ценности: умение заработать, самоутвердиться, рассчитывать на свои силы, а не на магию имени своего предка. Она приняла решение выбрать ту специальность, которая помимо морального удовлетворения даст возможность твердо стоять на ногах. Даша стала экономистом и, получив красный диплом, устроилась на хорошую работу. Она человек самостоятельный, деловой, с сильным характером, умеет добиваться выбранной цели. В ее энергии, деловитости, природном уме я угадываю дедовские гены.
МАЙЯ ИВАНОВНА
Старшая дочь Майя росла в атмосфере культа образования и книги, прививаемого отцом. С другой стороны, ее мать, несмотря на четыре класса церковно-приходской школы, была человеком, безусловно, артистичным, что, наверное, и дало дочери любовь к искусству, слову, литературе, которые у нее остались на всю жизнь.
Майя росла человеком разносторонним – занималась на курсах вольтижировки и спортивной гимнастики, получила права на вождение трактора, имела значок «Ворошиловский стрелок». Позже, когда отец служил в Монголии, Майя освоила и вождение автомобиля.
В послевоенные годы Москва замирала при виде блондинки, профессионально выполняющей цирковые трюки на трофейном мотоцикле «Харлей-Дэвидсон». За десять школьных лет Майя поменяла десять школ и завершила среднее образование с золотой медалью. От отца она унаследовала аналитический ум, серьезное отношение к делу, желание узнавать новое и всегда двигаться вперед. Имея золотую медаль, Майя легко поступила в Московский авиационный институт – вся страна тогда бредила авиацией. Окончив три курса, она поняла, что сопромат и аэродинамика ее не очень интересуют, и ушла оттуда.
В тот год в Московском государственном университете открылось отделение славистики, и Майя поступила туда на отделение польской литературы, которая определила в конечном итоге всю ее дальнейшую жизнь. В период «хрущевской оттепели» Майя Ивановна работала в издательстве «Иностранная литература», ее руководителем был блестящий литератор Борис Всеволодович Шуплецов.
Он сумел создать в издательстве творческую лабораторию, к ним приезжали Луи Арагон, Эльза Триоле, Ромен Роллан... Там же Майя подружилась с тогда молодыми, но уже известными российскими поэтами и писателями Давидом Самойловым, Юрием Левитанским, Аркадием Стругацким, Булатом Окуджавой.
Атмосфера 60-х, свободолюбивое общество, в котором Майя жила, сделало ее первым в нашей семье демократически настроенным человеком. Она всегда была членом Коммунистической партии и весьма этим гордилась, но только потому, что на партсобрании она могла открыто, в лицо сказать негодяю, что он негодяй, защитить своих коллег, пострадавших от произвола начальства, добиться того, чтобы переводили книги интересных писателей, а не только идеологически выдержанных. С отцом у нее всегда были более теплые и доверительные отношения, чем с матерью. Его мнение она уважала, что не мешало ей до хрипоты спорить с ним по поводу вторжения наших войск в 1968 году в Чехословакию, которое Майя считала агрессией. Она поддерживала выступивших на Красной площади Ларису Богораз и ее друзей. Ее позиция была хорошо известна «органам» и даже в социалистическую Польшу ее выпустили всего несколько раз.
По традиции, заведенной еще ее матерью Анной Ефимовной, дом Майи был всегда открыт для друзей. Ее «литературно-общественный» кружок постоянно посещали Святослав Бэлза, Виктор Ерофеев, Юрий Левитанский, Вениамин Смехов, Фазиль Искандер и многие другие. Бывал со своей гитарой и Булат Окуджава. Круг обсуждаемых вопросов был очень широк – роль Сталина в истории, политика Советского Союза, новые литературные и художественные произведения – практически «прения» в демократическом собрании. Майя бывала на даче у Бориса Пастернака, дружила с Анной Ахматовой и вдовой Михаила Булгакова Еленой Сергеевной. Этих людей объединял прежде всего огромный интерес к судьбе своей страны, литературной и политической жизни. Неуемное желание узнать и понять как можно больше, активная позиция Майи Ивановны зажигали и ее окружение.
Издательство «Иностранная литература» постоянно росло, преобразовывалось, но «оттепель» уходила. Майе Ивановне приходилось биться за издание книг настоящих польских писателей Владислава Терлецкого, Яна Пиларжа, Теодора Парницкого, Станислава Лема, Йозефа Озга Михальского. Она первая нашла и познакомила читателей с уморительными детективaми Иоанны Хмелевской.
ГЕЛИЙ ИВАНОВИЧ
Майя Ивановна застала и начало перестройки, была председателем cовета трудового коллектива своего издательства – так велико было доверие к ней коллег. Но, к сожалению, болезнь не выбирает. Майя Ивановна тяжело заболела в 1988 году и практически два года провела в больнице.
Своей культурно-просветительской деятельности она на оставила – все врачи и медсестры в отделении, где она лежала, были в курсе масштабных событий, происходящих в стране. Майя Ивановна читала и слушала все горячие новости, успевала от друзей получить литературные новинки и с огромным вдохновением несла их в «массы» больных и медицинского персонала. 4 декабря 1990 года ее не стало.
Единственный сын маршала – Гелий, в отличиe от своей сестры, унаследовал артистические гены своей матери в большей степени. Он был необычайно одарен, и все в жизни давалось ему слишком легко, своих целей он достигал без особых усилий. Высокий красавец прекрасно пел, обладал музыкальным слухом и, зная одну лишь ноту «соль», мог играть на любом музыкальном инструменте, будь то баян или антикварный рояль. Дар рассказчика он тоже получил от природы – в любой компании он был центром внимания.
Но, к сожалению, судьбой ему было определено быть военным. Не oкончив Институт военных переводчиков, он попадает в Академию Советской Армии. Он с блеском учится, благодаря природным данным практически в совершенстве осваивает английский и готовится к карьере военного атташе в западной стране. Но поступает негласное указание «сверху» — детей высокопоставленных советскиx деятелей за границу не выпускать. На карьере дипломата поставлен крест, жизнь надо строить заново. Гелий oканчивает Академию Фрунзе и служит в Главном pазведывательном управлении Генерального штаба. Bнешне все обстоит благополучно, но его артистическая натура чувствует себя зажатой рамками уставов и приказов. Он пишет сатирические рассказы для Аркадия Райкина, но отправляет их в стол. А вместо этого пишет статьи об американской армии для военно-научного вестника. Единственная отдушина в Генеральном штабе – волейбольная команда, где он быстро становится капитаном. Все светские красавицы города Москвы приезжают к Генеральному штабу, чтобы посмотреть на игру этого красивого парня. Однажды на дне рождения И.А. Моисеева, художественного руководителя aнсамбля народного танца, Гелий, сев за рояль, на полном серьезе начинает убеждать Моисеева, что русский танец из репертуара ансамбля можно танцевать под новомодную французскую песенку.
Его импровизированная игра поражает Хачатуряна и Цфасмана, руководителя первого в России джаз-бэнда. Цфасман приглашает его к себе в оркестр и отказывается верить, что у Гелия нет никакого музыкального образования.
Раздвоенность жизни и натуры вылилaсь у Гелия в исконно русскую беду. Желание найти себя, прочувствовать военную службу от самых основ заставляет его бросить службу в Главном разведывательном управлении и уйти «в войска». Отцу он объясняет это тем, что знаменитый «процесс Пеньковского», офицера, работавшего на ЦРУ, которого Гелий знал и по aкадемии, и по службе в Генеральном штабе, не позволяет ему больше работать в разведке (что действительно было правдой). Гелий Иванович командует полком на Крайнем Севере. За здравый смысл и отсутствие «солдафонства» его очень любили подчиненные и солдаты. Полк Конева был всегда одним из лучших — не только по сути, но еще и потому, что все проверяющее «высокое» начальство было ему лично хорошо знакомо, и, что скрывать, он отлично понимал, кто из них любит выпить, кто закусить поплотнее, а кто попариться.
Как хорошего командира его рекомендуют для поступления в Академию Генерального штаба. После шести лет службы на Севере он опять попадает в Москву, к своим старым друзьям. Снова дает о себе знать «исконная беда», с которой Гелий борется все два года учебы. От отца, очень любившего единственного сына, долго скрывали эту проблему, но он был председателем экзаменационной комиссии Академии Генерального штаба, и тайна раскрылась. Вместо Германии Гелий, по указанию отца, отправляется служить в Нахичевань. По болезни он рано уходит в отставку, живет в Москве, получает пенсию и подрабатывает где-то начальником отдела кадров. После смерти своей сестры, с которой они всегда были очень близки, он прожил чуть больше полугода. Он умер в одночасье, не болея.
Мой брат и моя сестра были, каждый по-своему, моими наставниками. Гелий вдохновлял меня своим даром легко, на слух, подбирать популярные мелодии. Я как-то попробовала это проделать сама, и у меня получилось. Я наиграла родителям песенки Лолиты Торрес, которыми увлекались в конце 50-х годов, и какие-то мелодии из фильмов.
Убедившись в том, что у меня есть музыкальный слух, мама решила нанять учительницу музыки. Мне повезло, поскольку ею стала уникальная женщина, ученица композитора Глазунова*, которая еще до революции успешно выступала в концертах, — Евлампия Савелова-Сазентович.
Она работала на военно-дирижерском отделении Московской консерватории и согласилась давать мне частные уроки. Для нашей семьи она была не просто музыкантом, но настоящим педагогом и воспитателем, и, кроме того, она профессионально знала и любила оперу, создав переложения для фортепиано опер «Евгений Онегин» и «Травиата».
Она поразила нас и своими человеческими качествами — это была в полном смысле слова благородная дама. На занятия она неизменно приходила в черном шелковом платье, в туфлях на высоких каблуках, хотя ей тогда было много лет, думаю, хорошо за семьдесят. Прическа аккуратная — уложенные в пучoк по моде чеховского времени волосы, такие прически носили актрисы МХАТа. Евлампия Михайловна была стройна и гордо держала спину.
*Глазунов Александр Константинович (1865-1936) — русский композитор, дирижeр, музыкально-общественный деятель. Ученик Н. А. Римского- Корсакова, выступал как дирижeр в России и за рубежом. Профессор Петербургской консерватории. С 1917 г. — ректор Петроградской консерватории. Существен вклад Глазунова в камерно-инструментальную музыку, а также в балетный жанр («Раймонда». 1897 г. и др.).
Когда я садилась за инструмент или просто встречала ее в дверях, она, узрев какие- то признаки плохой осанки, строго одергивала: «Наташа, держи спину!» Человек она была одинокий, семьи у нее не было, все свои знания, все тепло она вложила в своих учеников. Меня она любила и странным образом ценила даже не столько мои успехи в игре на фортепиано, сколько голос. Ей казалось, что мне многое удалось бы сделать как певице. Я помню, как она умоляла маму отказаться от операции по удалению гланд – это могло нанести урон голосу и связкам, однако мама, намучавшись с моими ангинами, по совету врачей, решила по-своему. Когда я уезжала с мамой на каникулы, мы переписывались. Одна из присланных Евлампией Михайловной открыток сохранилась: «Очень беспокоюсь о твоем голосе, он у тебя большого диапазона, но о нем надо заботиться, уже пора, а будущее покажет, что получится». Я не стала заниматься пением профессионально, но оперой увлеклась весьма серьезно. Помню, я выучила самые известные арии из «Аиды» и «Евгения Онегина», и мы с подружками, это были дочки-близняшки маршала Гречко, разыгрывали на лужайке неподалеку от дачи сцены из последнего акта «Аиды». Нас услышали проходившие мимо туристы, и мы их так поразили, что они остановились и стали нам аплодировать. Папа меня в моем увлечении музыкой и пением поддерживал. За столом, когда собирались гости, он любил напевать русские песни: «Степь да степь кругом», «Славное море, суровый Байкал» и вальс «На сопках Маньчжурии» — видимо, сказывались окрашенные ностальгией воспоминания о молодости и службе на Дальнем Востоке.
В доме была неплохая подборка пластинок с записями классической музыки, и в свободное время папа включал радиолу, такой огромный, но очень хорошо звучавший агрегат, и слушал русские песни и романсы в исполнении Шаляпина, который был его любимым певцом, он перечитывал даже книгу воспоминаний о певце его современников. Личность Шаляпина, его бас был для отца воплощением «русскости», мощи, сдержанной силы и в то же время какого-то надлома, душевного смятения, предопределенного драматическими поворотами нашей истории.
В архиве отца сохранились наброски о русском характере, которые он, видимо, предполагал использовать в одной из своих статей. На первое место он поставил такие качества русского человека, как выдержка, терпение и ясный ум. Ему было важно подчеркнуть, что «народ наш силен в ратном деле. Он вперед в драку не лезет, но если его тронешь, крепко даст сдачи».
Далее отмечает талантливость людей, прославивших свой народ: ученых Ломоносова, Менделеева, Мечникова, Попова, потом поэтов и писателей-классиков, из которых особо выделяет Толстого, и заключает свои размышления о русском характере мыслями о патриотизме. Он цитирует любимую мысль Толстого о незаметном, простом и органически присущем народу патриотизме и пишет, что «русский человек красив своею душой, поэтому он бескорыстно помогает ближнему».
Я всегда ощущала, что уважение моих родителей к талантам людей, созидавших нашу культуру, было неподдельным, проникнутым искренним пиететом. Я благодарна судьбе за то, что мне удалось познакомиться с яркими творческими личностями той эпохи. В нашем доме бывал один из лучших скульпторовмонументалистов своего времени — Евгений Викторович Вучетич, который поначалу решил заручиться поддержкой отца для продвижения своих проектов по увековечению Курской, а затем и Московской битв, но потом проникся к отцу добрыми чувствами, приезжая к нам на дачу, стал лепить его скульптурный портрет с натуры.
По сути, это обобщенный психологический портрет старого полководца, чьи победы остались в прошлом. Он чем-то напомнил мне стиль знаменитых изваяний римских полководцев и правителей, не тех, кто на вершине славы, а тех, кто удалился от дел: мудрость, некоторая горечь и даже трагизм, пронизывающий взгляд, сократовский лоб — волевой старик, постигающий смысл пройденного жизненного пути.
Когда-то Е. Вучетичу поручили ваять «бюст на родине героя», но это был совсем другой портрет, официальный – маршала, победившего фашизм. Правда, природное окружение, сохранившийся родительский дом, напротив которого стоит памятник, вид на реку «одомашнивают» его. Когда я там бываю, у меня сжимается сердце – с одной стороны, стою у одинокого памятника, на окраине вятской земли, в пустеющей деревне, и в то же время земляки отца искренне хранят память о нем и поддерживают дом, в котором теперь музей.
Живописные портреты отца писали разные художники. В 1945 году Сталин принял решение создать галерею полководцев, командующих фронтами.
По этому случаю в Вену приехал Борис Владимирович Преображенский. Он вместе со своими коллегами из Cтудии Грекова написал настоящий парадный портрет отца, в кителе и фуражке, со всеми регалиями. С Преображенским и его супругой Ириной Васильевной, известным ученым-востоковедом, родители дружили, бывали на выставках и дома. Художник долго работал над военной темой и написал в годы войны много портретов с натуры, увековечив простых солдат. При этом Борис Владимирович писал также хорошие пейзажи, один из которых он подарил отцу на юбилей.
Монументальный портрет отца был создан еще одним грековцем – Н. Бутом. Известный мастер оставил множество работ в разных жанрах, нo мне, признаюсь, более всего нравились его натюрморты с рыбами. Но свой подвиг как художник-баталист он совершил, создав масштабное полотно для белгородского музея-диорамы.
Существует еще один портрет, размещенный в экспозиции музея на Поклонной горе, который несет на себе печать «большого сталинского стиля», напоминая отчасти официозные портреты коронованных особ: на фоне красной бархатной драпировки и классического вазона стоит военный в парадном мундире, монументальный, преисполненный величия и отрешенный от суеты жизни.
Пожалуй, самый человечный портрет, причем с натуры, был написан талантливым живописцем Сергеем Григорьевым. К сожалению, его почти не видела широкая публика, так как он хранится в одном из музеев Украины, но даже на основании репродукции можно составить представление о качестве этой работы.
Образ, созданный Григорьевым, прост, лицо отражает испытания, выпавшие на долю этого человека в мундире с маршальскими погонами, но без всяких признаков парадности. Он – воин, как и те, у кого не было высоких званий, но они все вместе шли к победе, исполнили свой ратный долг.
Живопись на военную тему в мои молодые годы не столь уж меня и вдохновляла, но я всегда посещала выставки, на которые приглашали отца. Я ценила живописность, композицию, колористику картин, а у отца находила отклик эпичность того или иного полотна, его событийность. Папино поколение было воспитано на классике, поэтому лучшими образцами живописи были для него работы передвижников.
В театры отец выбирался редко, хотя мы с мамой благодаря занимаемой им высокой должности имели возможность часто посещать Большой театр. Мама любила балет, и, сидя очень близко к сцене в директорской ложе, мы пересмотрели все лучшие спектакли, в которых блистали знаменитые балерины: Г.Уланова в «Лебедином », М. Плисецкая и О. Лепешинская в «Дон-Кихоте», С. Головкина в «Коппелии». С Ольгой Васильевной Лепешинской мама была особенно дружна.
Oни познакомились еще во время войны в освобожденном Харькове, куда балерина приезжала в составе агитбригады. Они встречались и после войны, Ольга Васильевна бывала у нас на даче. Она называла маму Тошей. Будучи отзывчивым и щедрым человеком, узнав о моей проявившейся любви к балету, прислала дорогой для меня подарок — свои пуанты. Впоследствии, когда моей дочери Дашe потребовался костюм для детского праздника, мама попросила Ольгу Васильевну помочь, и она прислала пачку Авроры из «Спящей красавицы». На память об этом осталась фотография.
Во время отдыха в Карловых Варах папа познакомил меня с Галиной Улановой и ее мужем, художником Рындиным. Знаменитая балерина поразила меня аристократической сдержанностью, отсутствием манерности. В ней действительно было очарование простоты и естественности. Софья Головкина была очень хороша в балете «Коппелия ». Она тоже бывала у нас со своим мужем-генералом и сыном Володей. Она была всегда энергична, с выразительными ярко-голубыми глазами, ее окутывало тонкое облако духов, кстати, от нее я впервые услышала о существовании знаменитых парфюмерныx фирм. Когда Софья Николаевна сошла со сцены и стала директором хореографического училища, она часто отдыхала в военном пансионате «Подмосковье » и во время прогулок рассказывала своим спутникам множество интересных историй из балетной жизни, давала спектаклям и солистам свои оценки, порой нелицеприятные, но, как мне казалось, очень остроумные.
В детстве балет был для меня искусством сказочным и романтическим. Там обретались феи в тонких вуалевых платьях, которые из кусочков материи я как умела пыталась смастерить для своих кукол. Самыми любимыми были куклы-балерины, которые папа привозил мне из своих заграничных командировок.
Повзрослев, я стала ценителем балета, балетной музыки, и я благодарна родителям за возможность открыть для себя и полюбить балетный мир навсегда.
Понимание сопричастности к особому порядку вещей, в котором мне довелось существовать, пришло ко мне позднее, но очень зримо. В школе мы «проходили» современную литературу, я знала имена ее создателей, и вдруг некоторых из них я увидела воочию, они приезжали побеседовать с отцом, а я с интересом приглядывалась к ним и прислушивалась к их взрослым разговорам.
В 60-е годы в нашем обществе стали активно отмечать юбилеи Победы. Война, отдаляясь во времени, породила у фронтовиков желание обобщить свой опыт, создать живую летопись событий. Настали времена мемуаров, их писали в те годы многие: и солдаты, и генералы, и танкисты, и летчики, другие участники боевых действий.
Cозревший в обществе интерес к мемуарам, в том числе крупных полководцев, очень тонко ощутил тогдашний главный редактор «Нового мира» А. Твардовский*. Он с симпатией относился к отцу и присылал в знак уважения книги своих стихотворений. Сближало их и то, что отец в 41-м воевал на Смоленщине, а Твардовский был уроженцем этих мест, и они, встречаясь, вспоминали минувшее. Отцу нравился созданный Твардовским герой – Василий Теркин, — в его кабинете висела вышитая шелком картина Непринцева «Отдых после боя», на которой неунывающий ни при каких обстоятельствах солдат на привале подбадривает бойцов своими историями. В присланной Твардовским книге есть подпись: «Прославленному полководцу, национальному герою Родины с признательностью за доброе слово об этой книге». На странице, где говорится об артиллерии, до сих пор лежит закладка, положенная отцом. Отец перечитывал Теркина в 70-е годы, и, по всей вероятности, его внимание привлекли стихи, напомнившие о службе артиллеристом в царской армии, когда сообразительный парень из северной деревни получил звание унтер-офицера:
«Не расскажешь, не опишешь, что за жизнь, когда в бою За чужим огнем расслышишь артиллерию свою…»
*Твардовский Александр Трифонович (1910-1971) — русский поэт, главный редактор журнала «Новый мир» (1950-1954, 1958-1970). Автор знаменитой поэмы «Василий Теркин» (1941-1945). Лауреат Ленинской премии (1961) за поэму «За далью — даль» (1953-1960).
В 1965 году отмечалась знаменательная дата — 20-летие Победы. Незадолго до этого к отцу пришел Константин Симонов, который в то время работал в «Новом мире» у Твардовского, и предложил написать мемуары о войне для майского номера журнала. Отец поначалу засомневался и стал отказываться: дескать, я солдат, а не писатель. Но Симонов настоял и предложил отцу не записывать, а надиктовывать воспоминания на диктофон. Вы, мол, сначала наговорите, Иван Степанович, что считаете важным, а машинистка расшифрует и напечатает, потом останется только отредактировать текст, и можно сдавать его в печать. Именно таким методом нередко пользовался сам Симонов. Отец поддался на уговоры, но предложил Константину Михайловичу начать с интересующих его вопросов о войне. И вот потянулась череда насыщенных трудами дней, заинтересованными свидетелями которых были мы с мамой. Рано утром, почти ежедневно, раздавался звонок в дверь, появлялся Симонов, в своем обычном черном вязаном свитере, с трубкой, которую он посасывал, а не курил, в знак уважения к некурящему хозяину, проходил в кабинет, и там начинались долгие беседы.
Tочнее, отец рассказывал, а Симонов оставался внимательным и чутким слушателем и время от времени подбрасывал острые вопросы. У меня до сих пор в архиве хранятся записи этих бесед. Симонов умел «заводить» отца, который, правда, был сам человеком увлекающимся, темпераментным, открытым к диалогу. «А вот что, Иван Степанович, ответил вам Сталин на ту вашу просьбу о помощи, когда в начале октября сорок первого года обескровленный, не имевший резервов Западный фронт вот-вот мог рухнуть под ударами немецких войск?» И откровенный ответ — видимо, давно отец носил его в себе. Он доверял этому уравновешенному, рассудительному и хорошо осведомленному человеку. Видимо, Симонов откладывал в памяти и что-то для себя, для своих будущих книг. Уже после смерти писателя вышла книга «Глазами человека моего поколения», большой раздел которой — беседы c маршалом Коневым.
Впоследствии отец воспользовался методом Симонова еще раз. Будучи уже весьма нездоров, он приступил к созданию второй книги мемуаров — «Записки командующего фронтом».
Этa книга повествует о крупнейших операциях 1943—1944 годов, начиная с Курской битвы, в которой отец командовал Степным фронтом, и кончая событиями, связанными с освобождением всей нашей страны и выходом на государственную границу по реке Прут.
На подготовку второй книги отцу пришлось затратить немало усилий. Помогали ему опытные редакторы, но отцу все же требовалось посещать архивы, перечитывать множество документов. В 1972 году в издательстве «Наука» вышел в свет долгожданный том «Записок». Эта книга более сдержанна по интонации, чем «Сорок пятый». Отец оценивает действия фронтов, которыми ему довелось командовать, армий, видов и родов войск; в ней содержатся размышления о стратегии, о своеобразии полководческих решений в той или иной операции, о деятельности Ставки Верховного Главнокомандования.
В 1967 году отец отмечал свой юбилей. Незадолго до него вышли отдельной книгой в Воениздате воспоминания «Сорок пятый», подготовленные для «Нового мира».
К юбилею отца его большой друг писатель Борис Полевой подарил остроумный коллаж: на листе бумаги фотопортрет отца в рясе. C шапочкой монаха-летописца и с гусиным пером в руках. Отец изображен с огромным фолиантом с надписью «Мемуары», а в уголке картинки — вешалка с наброшенным маршальским кителем и сиротливо приткнутыми щитом и мечом.
Подарок Полевого, конечно, был знаковым: боевой маршал взял в руки перо. В той книге действительно было что-то от хроники, «летописный» намек Полевой подхватил верно. Например, события, связанные с подготовкой и проведением Берлинской операции, описаны по дням. Но в книге отца многое и от записок — в ней есть эпизоды о молодых годах, о революционной романтике, о службе в Нижнем Новгороде, множество живых деталей о друзьях-товарищах, портреты тех, с кем довелось встречаться на фронтовых дорогах.
Вопрос о том, каков человек, ставший личностью исторической, у себя дома, в семье, интересует многих, отмечен ли каким-то своеобразием стиль жизни полководца — на это я пыталась ответить в своей книге.
Думаю, что в нашей семье действовали те же нравственные устои и принципы, на которых испокон веку держатся семьи. Почиталось уважение друг к другу, взаимопонимание, искренность, умение говорить правду, какой бы порой горькой она ни была. Может быть, иной раз мы все ощущали суровость отца, его большую требовательность по отношению к близким. Он проявлял заботу о том, чтобы никто из нас не запятнал его честь, чтобы мы уважали труд, умели делать дело. Ему, как я понимаю, хотелось, чтобы кто-то из семьи продолжил военную династию, и он обрадовался, когда его сестра Мария Степановна попросила его поспособствовать сыну Александру, направив его в Суворовское училище. Отец тем не менее посоветовал ей не спешить определять сына в казарму: «Маша, не надо портить парню детство, пусть растет дома, запомнит родительскую ласку, семейную жизнь с братьями и сестрой. Oкончит десятилетку, там посмотрим». Видимо, память о пережитом сиротстве – он остался без матери в два года – подвигла его к решению оставить мальчика в семье. Впоследствии он помог племяннику подготовиться и поступить на инженерно-танковый факультет Академии бронетанковых войск.
Александр вспоминал, что дядя «вытащил его из далекого железнодорожного поселка, дал путевку в жизнь и по-отцовски благословил». Защитив на «отлично» диплом, Александр поехал служить в войска и прошел все ступеньки службы.
Отец никогда за него никого не просил, и начальники Александра, узнав, что он родной племянник маршала, удивлялись, что им никто сверху не звонил с требованиями о продвижении по службе. Таков был папин характер: он страшно не любил протекционизм, в том числе по отношению к родственникам.
К счастью, Александр хорошо и честно работал и спустя какое-то время – отца уже не было в живых, — пройдя службу в Афганистане, а затем в Группе войск в Германии, откуда ему пришлось выводить бронетанковую технику, получил звание генерал-лейтенанта. Выступая на одном из вечеров, посвященных памяти отца, генерал Александр Головкин вспоминал о наказе, который ему, молодому лейтенанту-выпускнику, дал его дядя: «Ты начинаешь службу, служи честно и добросовестно, никогда не ври, заботься о подчиненных и будь к ним справедлив. Служба – штука серьезная, иногда подбрасывает такие ребусы, только успевай принимать решение. Будь собранным во всех делах».
Когда папа хотел меня пожурить, если я что-то сделала спустя рукава, он произносил фразу: «Ну что ты такая несобранная!» Энергия, подвижность, динамичность, нацеленность на действиe были его природными свойствами. Над старостью он иной раз грустно шутил: «В старости печально только одно, что она тоже проходит». Он был молод душой, и поэтому естественным в конце жизни стала его поддержка молодежного движения под девизом «Никто не забыт, ничто не забыто», которое патронировал Центральный комитет комсомола. Отца попросили возглавить Штаб походов по местам боевой и трудовой славы. Благодаря его авторитету и связям движение набрало силу и стало заметным явлением в середине 60-х годов.
Он помогал проводить несколько слетов молодежи в Бресте, Ленинграде, Москве. Писатель Борис Полевой, побывав у отца после его возвращения из Бреста, удивился: «Я ожидал увидеть усталого, утомленного человека. Шутка ли, в такие годы отгрохать на вездеходе по бездорожью сотни две километров, целыми днями иметь дело с шумной, любопытной, задиристой публикой! Ничуть ни бывало. Я увидел перед собой загорелого, бодрого человека с молодым блеском в глазах.
Конев сказал слова, которые запомнились: «Вот кое-кто ворчит – молодежь, молодежь. Такая-то она и эдакая. Не в нас, мол, растет, не то у нее на уме. Старшее поколение, что там греха таить, любит поворчать. Мы-де другими в эти годы были, не то что наши сыновья да внуки. Чепуха! Мы можем с гордостью сказать, что смена у нас растет замечательная и что есть у нас кому передавать дела».
Моя жизнь без отца, поскольку я была поздним ребенком, длится более тридцати лет. Те жизненные уроки, которые он мне преподал, я глубоко осмыслила и восприняла.
Один из главных – я обнаруживаю его в письмах ко мне, девочке-подростку, и в своего рода завещании, дарственной надписи к книге мемуаров: «Люби Pодину и будь предана ей, как твой отец». Его слова – весомые и, может быть, патетичные в контексте нашей современной жизни – означают для меня прежде всего благоговейный долг памяти по отношению к поколению, к которому он принадлежал. На одном из памятников на Бородинском поле начертаны слова: «Доблесть родителей – наследие детей». Получить такое наследство – нелегкая обязанность.
